Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

Я не был готов поверить в героическую роль цензоров в этой культурной борьбе, поэтому спросил, приходилось ли моим собеседникам когда-нибудь запрещать тексты. Они заверили меня, что редко. Основная работа цензуры происходила в сознании писателей, а то, что те сами не смогли устранить, позже отфильтровывали редакторы в издательствах. К тому моменту, как текст добирался до Клара-Цеткин-штрассе, в нем почти нечего было цензурировать. В среднем, рассказывали герр Везенер и фрау Хорн, они отказывали только дюжине примерно из двух сотен рукописей восточногерманских писателей, которые просматривали за год. Формально они не занимались цензурой. Просто отказывались выдавать книге официальное разрешение на печать (Druckgenehmigung). Герр Везенер показал мне такое разрешение, небольшой бланк с его подписью внизу. Выглядело не слишком впечатляюще, пока он не объяснил, что только эта бумага могла запустить механизм печати. Ни одна типография не могла выпустить книгу без разрешения на печать, и практически все они управлялись коммунистической партией.

Но до этого момента рукопись проходила долгий путь. Когда заявка на книгу вносилась в план, а план был заверен отделом культуры ЦК партии, тогда, по словам фрау Хорн, ей нужно было уведомить об этом издателя, который передавал автору, что тому надо завершать работу, – если, конечно, она уже не была написана и нуждалась только в легкой идеологической обработке. После этого издатель посылал текст другому писателю или ученому для критического отзыва и составлял собственный отчет. Ознакомившись с ними, автор мог внести существенные поправки в произведение, после которых требовалось начать сбор отзывов по новому кругу. Затем отзывы отправлялись в ГАП вместе с окончательным текстом книги. Фрау Хорн внимательно просматривала эти материалы и сохраняла их в отдельной папке для каждой книги, потому что в случае возникновения проблем высокопоставленный член партии мог потребовать предоставить всю сопутствующую документацию, а это было чревато неприятностями для всех участников процесса. После этого она приступала к цензуре в буквальном смысле – построчной правке законченного текста.

Я спросил, как именно она работала с романом или сборником статьей? Нужно ли было быстро проверить текст по ряду стандартных вопросов или следовать определенному протоколу? Нет, ответила фрау Хорн, но следовало быть внимательным к определенным «чувствительным местам», например таким недопустимым словам, как «экология» (табуированное существительное, отсылавшее к колоссальному загрязнению среды государственными производственными предприятиями ГДР) или «критический» (табуированное прилагательное, наводившее на мысли о диссидентах, о которых следовало молчать). Упоминание сталинизма было настолько немыслимо, что фрау Хорн заменяла в тексте «противника сталинизма» на «несогласного с духом времени». Ей приходилось даже «1930‐е годы» скрывать за более обтекаемой формулировкой «первая половина ХX века». Фрау Хорн проявляла особую настороженность по отношению к таким темам, как оборона, протестные движения, диссиденты в церкви и все, что касалось Советского Союза. Она никогда не пропускала статистические данные о состоянии окружающей среды или провокационные упоминания о Берлинской стене. Но ее уже не беспокоили вопросы преступности и алкоголизма, которые раньше считались щекотливыми и могли быть использованы только в книгах о таких странах, как США. Еще десять лет назад все, что касалось Америки, считалось опасной темой. Возникли огромные трудности с тем, чтобы убедить Курта Хагера разрешить публикацию перевода «Над пропастью во ржи», потому что он счел Холдена Колфилда «плохим примером для молодежи ГДР». Но после вступления в должность Горбачева в 1985 году самой чувствительной темой для цензоров стал Советский Союз. Им следовало с особенной осторожностью относиться ко всему, помеченному как «SU Lit», как на местном жаргоне называли советскую литературу.

Преодолев последний рубеж, книга получала разрешение на печать и наконец была готова к изданию. Однако оставалась еще одна опасность. Мои знакомые восточногерманские издатели могли похвастаться коллекцией историй об изменениях, внесенных излишне старательными корректорами или злокозненными наборщиками. Самой известной была якобы типографская ошибка в учебнике по анатомии, которую корректоры умудрялись проглядывать в одном издании за другим в течение многих лет. Она касалась мышцы таза под названием Glutäus maximus, которое было напечатано как Glutäus marxismus. Другая история была связана с ошибкой в стихотворении о природе, описывающем группу молодых птиц: «Их головы повернуты к гнезду» (Die Köpfe nestwärts gewandt). Сознательно или по ошибке наборщик поменял «повернуты к гнезду» (nestwärts) на «повернуты к западу» (westwärts), а корректор, почуяв неладное, решил позаботиться о себе самом и заменил это слово на «повернуты к востоку» (östwärts).