Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

Цензура присутствовала на всех этапах создания книги и распространялась дальше, потому что авторы и издатели могли подвергнуться наказанию после публикации. Но самую важную часть процесса изучить сложнее всего, потому что она происходила в голове автора. В архивах осталось мало свидетельств самоцензуры, но жители Восточной Германии часто упоминали о ней, особенно когда почувствовали, что могут говорить свободно, после падения стены. Например, в «Гневе овцы» (Der Zorn des Schafes, 1990) Эрих Лёст объяснял, что в 1950 году, когда он только начинал карьеру писателя и разделял непоколебимую веру в легитимность режима, он легко принимал цензуру, потому что не мог и подумать о том, чтобы коснуться какой-либо темы каким-то образом, который мог повредить делу социализма. Но через три десятилетия перекраивания своих текстов по требованию редакторов, издательств и ГАП Лёст эмигрировал в Западную Германию и, когда начал писать в ФРГ, осознал, что внутренний голос все это время шептал ему над каждой строчкой: «Осторожно, это приведет к неприятностям!»[352] Лёст назвал его «маленьким зеленым человечком в ухе»[353]. Другие использовали устоявшееся выражение «ножницы в голове»[354]. Голос звучал повсюду и вынуждал авторов принимать участие в цензуре, даже если они старались ей противостоять. Они могли торжествовать, уговорив редактора принять один или два спорных абзаца, но в то же время нередко под воздействием внутреннего голоса не обращали внимания на тот факт, что сдают весь текст для одобрения государством[355]. Полуосознанный процесс подчинения иногда позволял писателям обводить цензора вокруг пальца, но хитрость могла привести и к самообману. Йоаким Зейппель, прозаик и литературный критик, эмигрировавший в ФРГ в 1979 году, писал, что авторы иногда помещали в текст вопиюще провокационный фрагмент, чтобы отвлечь внимание цензоров от менее явных еретических мест, рассеянных по всему произведению. В таком случае писатель делал вид, что яростно сражается за сохранение этого отрывка, проигрывал притворную борьбу и сохранял те фрагменты, которые на самом деле и хотел опубликовать. Однако в процессе этой игры писатели принимали ее правила и становились соучастниками системы. Маленький зеленый человечек побеждал[356].

Следующую стадию процесса можно изучить по бумагам ключевого издательства художественной литературы ГДР – MDV, которые мне тоже удалось получить в архивах партии в начале 1990‐х годов[357]. Большая часть информации касалась практики 1980‐х, по ней не стоит судить о цензуре более ранних репрессивных лет. Однако, что касается последнего десятилетия существования ГДР, архивы издательства позволяют понять, как власть контролировала литературу на уровне авторов и редакторов. Общий характер всех ее действий можно описать одним словом: переговоры. Компромиссы, требования и уступки, написание и переписывание начинались с той самой минуты, как появлялась идея книги. В тех редких случаях, когда автор сдавал, предположительно, готовую рукопись, редакторы были шокированы, а иногда и оскорблены. Когда Карл-Хайнц Якобс представил «последнюю» версию романа «Тишина», Die Stille, редакторы жаловались, что он являлся одним из немногих авторов, которые «отказываются позволить издательству влиять на работу над рукописью и сдают готовый материал»[358].