Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

Разумеется, энтузиасты не могли найти подобную литературу в книжных магазинах, потому что, как настаивала Рагвитц в другом сообщении, ее нельзя было публиковать[337]. Но недовольные молодые поэты раздавали экземпляры своих текстов и устраивали домашние чтения в излюбленном месте – районе Пренцлауэрберг в Восточном Берлине. Осведомители выискивали такие места, как Alte Kaffee на Фридрихштрассе и дом 23 на Раумерштрассе, где собирались студенты и отчисленные из университетов молодые люди[338]. В одном сообщении о поэтических чтениях осведомитель писал о собрании из сорока четырех человек в квартире, где они восхищенно слушали двух поэтов, редактировавших «Антологию», Уве Кольбе и Сашу (Александра Андерсона). Несмотря на то что было трудно понять смысл стихотворений, слушатели устроили оживленную дискуссию о «самовыражении», «творчестве» и «целостности»[339].

Сцена Пренцлауэрберга, как потом ее стали называть, может показаться слишком маргинальной, чтобы заслуживать такого внимания. Да и сами поэты были маргинальными персонажами. Например, Саша Андерсон фигурирует в рапорте как «Андерсон, Александр[340] (лирическая поэзия). Дрезден. Без определенных занятий. Независимый писатель, художник, автор песен»[341]. Более того, когда после падения стены стали доступны архивы Штази (тайной полиции), оказалось, что Андерсон был их осведомителем[342]. Но не меньше, чем секретные службы ГДР, тем, что происходило в Пренцлауэрберге, были озабочены СМИ Западной Германии, а распространение информации на Западе могло причинить вред Востоку, особенно если речь шла об отчуждении молодого поколения.

Сам Хонеккер внимательно следил за обзорами литературы ГДР в ФРГ. В апреле 1981‐го он получил от Рагвиц сообщение о западногерманской радиопередаче, которая распространяла мысль о разочарованности молодых восточногерманских писателей и в доказательство цитировала статью из «Новой немецкой литературы», Neue Deutsche Literatur, литературного журнала Союза писателей ГДР. Статья была написана Инге фон Вангенхайм, уважаемой писательницей шестидесяти восьми лет с безупречной репутацией сторонницы режима. Она предупреждала, что литература ГДР может перестать существовать к 2000 году, потому что писатели, которым сейчас исполняется тридцать, настолько разочарованы, что не могут продолжать традиции соцреализма, заложенные их дедами. Передача была заглушена, сообщала Рагвиц, а статья никогда не должна была увидеть свет. Она отчитала редактора журнала за совершение «политической ошибки». Тот ответил, что получил письменное разрешение из ГАП и что Вангенхайм планировала включить статью в свой будущий сборник эссе. Если убрать ее на этом этапе, это может привести к скандалу, предупреждала Хагера Рагвиц. Но они могли попросить Вангенхайм о том, чтобы она внесла правки, и позаботиться о достаточном количестве критических отзывов о книге, чтобы смягчить удар[343]. Однако западные СМИ продолжали создавать затруднения. В одной передаче утверждалось, что истинными авторами литературы ГДР являются те, кто сбежал от цензуры и «стокгольмского синдрома», эмигрировав в ФРГ[344]. А западногерманский критик Манфред Ягер в своей статье заявлял, что молодое поколение рассерженных «дикарей» повернулось спиной ко всей официальной литературе и осмеяло произведения писателей средних лет как безынтересные, за исключением трудов их наставника Франца Фюмана, вдохновившего состав «Антологии», которого они почитали за верность критическому духу Бертольда Брехта[345]. Пусть эти нападки и были далеки от реальности, они обнажали проблему, которую нельзя было игнорировать. Что же требовалось предпринять?