Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

Я часто ездила в Новую Деревню, когда собирала материалы для «Христианского чтения»[41], за которое впоследствии была осуждена. Отец Александр, к которому съезжалось множество православных людей и тех, кто ещё искал веру, был замечательным пастырем. У него была нежная душа, сильный ум, чистая совесть. Он любил Бога и своих духовных детей, которых посылал ему Бог. Отец Александр боялся за них – время было крутое. Не случайно его не раз вызывали на допросы в КГБ. Духовные дети молились за него в то время, когда ему угрожала беда. Они называли его отцом. Он и в самом деле был отцом – с сердцем, открытым каждому, кто приходил. Подойдёшь к нему на исповеди, он обнимет, спросит: «Ну, что случилось?» Помню, как мы отправились в Новую Деревню с композитором Николаем Каретниковым и с Александром Галичем, который тогда уже, как он сам писал, «вышел на поиски Бога». Когда служба закончилась, Галич подошёл ко кресту, и отец Александр сказал ему: «Я давно вас жду, Александр Аркадьевич». Он крестил тогда Галича, который стал его прихожанином. Незадолго до эмиграции Галича мы приехали домой к Меню, на станцию Семхоз. На землю уже спускались сумерки, и Галич пел свою прощальную песню «Когда я вернусь».

Когда мне исполнилось пятьдесят пять лет, я была в ссылке в селе Усть-Кан на Алтае. И мне в барак передали записку от отца Александра с поздравлением, благословением и пожеланием скорого возвращения. Я уничтожила её по прочтении и, как оказалось, была права. Ко мне вскоре пришли с обыском.

Священник Игнатий Крекшин

Следуя за многими мучениками и исповедниками Русской церкви XX века, кровь свою пролившими за истину Христову, отец Александр серьёзно и мужественно относился к возложенной на него миссии уже с самого начала своего служения, с конца пятидесятых годов, со времён очередного гонения на Церковь, совпавшего с оттепелью. Тогда эта миссия именовалась «религиозной пропагандой» и причислялась к преступлениям чуть ли не уголовным. Помню, в момент моего первого порыва принять священство – а время это было «весёлое»: начало афганской войны, удушение инакомыслия, настоящая слежка за ним, – так вот, как бы испытывая меня, в шутку, а на самом деле всерьёз, он сказал о маргинальном положении духовенства в советском обществе: «Вы знаете, мы, священники, принадлежим к третьему сорту, к париям. Чем, собственно, мы отличаемся от зэков?» Говорил он тогда, конечно, о подлинном Христовом священстве. Впрочем, проповедь Царства всегда была миру неудобна.

Юрий Кублановский

В 1982 году, 19 января, ко мне нагрянули с обыском. Восемь часов копались, простукивали стены, протыкали иглой подушки; как раз в то утро застрелился Цвигун, брежневская олигархия тонула в коррупции, а обыскивали меня – с всегда последней трёшкой в кармане. Опять допросы, уже не на Лубянке – в прокуратуре, потом в Лефортове. И вот дилемма: «Уезжайте – или намотаем на всю катушку, семь лет лагерей обеспечим, будьте уверены».

По дороге в Новую Деревню невольно присматривался, нет ли за мной «хвоста». О патовой моей ситуации отец Александр знал от западных «голосов» и общих знакомых. Успокаивал: эмиграция – не трагедия, чужбинный опыт может быть во благо, а не во вред, приводил много примеров, вдруг упомянул покойного Галича и запнулся, глянул искоса, словно попросил прощения за неловкий пример. Напоследок перекрестил: «С Богом!» Я поцеловал благословляющую знакомую руку.

Михаил Мень

Когда том «Архипелага ГУЛАГа» был спрятан в целлофановом мешочке в куче угля в сарае, когда в доме делали обыск… Отец всегда был в таких случаях спокоен, приглашал кагэбэшников выпить чайку, но, когда дело касалось принципов, был очень твёрд. Он знал, как с ними общаться. Всю жизнь они мечтали его посадить, но ни разу так и не смогли. Помню, я отслужил в армии (все дети священников служили в стройбате, и я тоже попал в подразделения Дальвоенморстроя, которые, по сути, являлись морским стройбатом, обслуживающим Тихоокеанский флот), вернулся, забежал домой в шесть часов утра, отец ещё спал, я его разбудил, мы обнялись, и он говорит: «А я думал, за мной уже пришли, когда увидел, что кто-то в шинели в дом стучит…»

Тяга людей к вере становилась всё сильнее, и фигура отца, популярность которого постепенно росла, не на шутку тревожила правящую комбюрократию. Мы готовились к самому худшему, тем более что новый генсек Андропов, долгое время возглавлявший КГБ, видимо, перенял кое-что из практики «вождя всех народов» и сразу принялся закручивать гайки. Кампания эта быстро выдохлась, да и сам генсек дышал на ладан, но в начале своего полновластия он повёл массированное давление на инакомыслие, в том числе на Церковь.