Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

Хорошо помню одну встречу с отцом Александром зимним вечером 1983 года в одной из квартир в Санкт-Петербурге (тогда ещё Ленинграде). Отец сидит в мягком кресле, в его руках чашка с горячим чаем. Его вид источает уют и умиротворение, и он говорит: «…Для меня, как биолога, здесь всё предельно ясно. Я сам занимался этим в Сибири, когда учился на биофаке. Это чистая наука. Из каждых десяти особей пушных зверьков, имеющих ценный мех, только пять передают потомству стопроцентно здоровые гены и тем самым – лучшую шкурку, с остальными пятью – сложнее. И тут можно управлять. Целенаправленный отбор самых лучших приводит в результате длительной работы к тому, что почти 100 процентов особей передают потомству хорошую шкурку. Обычно на это уходит три-четыре поколения особей. А теперь подумайте, что может случиться, если эксперимент проводить прямо наоборот, т. е. целенаправленно, десятилетиями работать над ухудшением породы. Можно добиться обратного результата: почти стопроцентной передачи испорченной шкурки. Такой эксперимент противоестественен, и выходить из него очень трудно. Понадобится втрое больше времени, чтобы вернуться сначала к норме (пять из десяти – здоровые), а уж потом думать об улучшении. Так вот, этот обратный эксперимент, только на людях, был проделан в нашей стране. Понадобятся многие и многие десятилетия просто нормальной жизни, прежде чем люди вернутся к естественной норме; о каком-либо улучшении «человеческого материала» просто не может быть и речи… Но есть во всём этом и иной план – уровень откровения, уровень чуда, когда Сам Бог вмешивается, и процесс качественно ускоряется. Так уже не раз бывало в истории. Я глубоко уверен, что нашу страну в той ситуации, в которой она сейчас находится, может спасти только чудо…»

Владимир Юликов

Говорят, что у отца Александра был пророческий дар. Я не обсуждал с ним какие-то эсхатологические проблемы, но по поводу его пророческого дара я расскажу историю. Возвращаюсь из Польши. 88-й год. Я первый раз поехал за границу. А буквально через два месяца меня в командировку послали по линии СЭВа туда же, в Варшаву. Во время первой поездки едем по Варшаве мимо памятника Дзержинскому, и я спрашиваю: «А что, это…» Мне говорят, что да, это Дзержинский. Я говорю: «Как? И у вас это стоит?» Мой спутник отвечает: «Ничего, скоро его тут не будет». И я ещё посмеялся – ну как это не будет, не так просто снести памятник.

А через два месяца еду с этим же монахом – и уже нет этого памятника. Я и говорю: «Как, правда – нет!» Для меня это был гром среди ясного неба. Возвращаюсь, батюшке рассказываю: «Представляете, вот какие поляки молодцы, как у них дело быстро движется. А наш тут ещё и десять лет простоит. Ну как всё-таки прочно сколочено это государство!» Отец Александр возразил: «Да что вы, Володя. Да только тронь, и всё развалится. Всё уже сгнило изнутри давно». Шёл 88-й год, осень. В 91-м – путч. И – смело́, и не вернулось. Казалось, что это возможно, что ещё вернётся – сейчас уже ясно, что уж Советским Союзом не пахнет. Правда, пахнет кое-чем похуже.