Украина против Донбасса. Война идентичностей

– Скорее всего, да. Но для меня лично это произошло при других обстоятельствах. В июне я ездила оппонировать на защите диссертации в Днепропетровск, и когда мы ехали в поезде, на какой-то станции вошли вооруженные люди и начали проходить по вагону – это для меня было первое осознание того, что теперь все будет иначе. Я оппонировало диссертанту, которого потом призвали в ВСУ, и он был на борту военного самолета, который был уничтожен в Луганском аэропорту. И этот самолет сбила как раз Украина, чтобы показать всему миру, что у ополченцев есть серьезное оружие, и необходимо вводить какие-то войска, будь то миротворческий контингент, то ли натовский. И когда мы приехали в Днепропетровск, я общалась с этим парнем и сказала ему, что каждый ваш выстрел в нашу сторону – это выстрел лично в меня. На что он мне ответил, что они стрелять не будут, поскольку прекрасно все понимали, и ситуация разрешится. И когда мы ехали обратно из Днепропетровска, нас было только два человека на весь вагон – я и мой муж. Такая же ситуация была в Киеве: когда мы возвращались из Киева, мы были одни на весь вагон, и в гостинице впервые в жизни переписали всю информацию из наших паспортов, раньше ничего подобного не было. Прослушивались наши телефоны, поскольку постоянно были слышны какие-то переключения и кто-то вклинивался. И когда мы приехали в Луганск, нас встретили на машине и повезли через старый город, и он был абсолютно весь уничтожен, и тогда я поняла, что процессы необратимы.

– Как эта ситуация отобразилась на Ваших отношениях с друзьями, коллегами по ту сторону границы с Украиной?

– В 2014 г. многие коллеги звонили мне и задавали странные вопросы, спрашивали, как ты относишься к тем-то и тем-то. И представители научного сообщества из Западной Украины, с которыми я общалась, резко перестали со мной общаться, удалили меня из соцсетей. Кого-то я удалила, поскольку понимала, что моя нервная система не выдержит такого общения. Перестали общаться со многими людьми, с которыми мы прошли очень многое, и это был водораздел. И этот водораздел заключался в том, что в их понимании я ассоциировалась со всеми теми процессами, которые происходили в моем городе. То есть если ты не покинул Луганск, значит, ты поддерживаешь эти процессы, значит, ты – сепаратист.

– Как люди выживали в условиях блокады, в которой оказался Луганск в 2014 г.?

– Когда происходят такие моменты, они сильно сплачивают людей. Все, кто оставался в городе в 2014 г., отличались дружностью, был высокий уровень консолидации. У нас не было газа, электричества, воды, и нам приходилось разводить костры, делать какие-то самодельные кухни, чтобы приготовить еду. Помогали друг другу, носили воду, помогали пожилым. И когда люди стали возвращаться в 2015 г., сразу было понятно, эти люди были в 2014 г. в городе или нет; если в транспорте кто-то начинал ругаться, было понятно, что эти люди только что вернулись, потому что они были постоянно чем-то недовольны. Ситуация более-менее наладилась в сентябре, когда 6 сентября было объявлено о перемирии, постепенно возвращались к работе коммунальные службы, которые восстанавливали город. К концу года весь город был уже со светом и газом, даже самые отдаленные районы. А сельские районы испытывали больше проблем. Сейчас, спасибо Российской Федерации, там, где воды не было с советских времен, стали проводить коммуникации, воду, ситуация намного улучшилась.

– Как обстоит ситуация с обстрелами города?