Вавилон и вавилонское столпотворение. Зритель в американском немом кино

Один — Родольф Валентино с подведенными бровями и покрытыми лаком волосами, с симметричными чертами лица и глубоким, гипнотичным, проницательным и завораживающим взглядом…

Другой — Уилл Роджерс, Гадкий Уилл. С бровями, которыми наградила его природа, в мешковатой одежде, с глубокими морщинами на лице и честным взглядом, в котором не прочтешь никаких намеков на романтическую историю. Ковбой Уилл, который за жизнь не потратил на маникюр больше доллара и уверен, что салон красоты — это только для женщин.

Оплачивается ли красота? Взгляните на этих двоих и получите ответ.

Cleveland Press (16 мая 1922 года)

Ничто не иллюстрирует бурный взлет классической парадигмы так впечатляюще, как масштабное поражение «Нетерпимости» в 1919 году и выпуск на экраны линейных экстрактов большого фильма под названиями «Мать и закон» и «Падение Вавилона». Хотя на уровне стиля классическая система бесспорно победила альтернативные опции, в последующее десятилетие американское кино продемонстрировало такие образцы, которые не укладываются в рамки классической модели. Продолжительная практика кинопоказа, которая тенденциозно делала театральный опыт привилегированным в ущерб фильмическому, вошла в конфликт с монополистическими интересами производственных и прокатных компаний с их попыткой контролировать и заранее вычислять рецепцию фильмов с помощью специальных стратегий.

Понимание шоу как представления, продолжающееся включение в программу нефильмических событий и ориентация на размещение небольших кинотеатров в районах массового поселения создали ситуацию, при которой локальная рецепция оказывалась в большой мере непредсказуемой и автономной. Это делало кино гораздо разнообразнее, чем при более поздних стандартизованных способах показа. Поэтому очень вероятно, что после окончательного учреждения классических кодов сохранилось значительное противоречие между текстуально сконструированным зрителем — субъектом классического кино и эмпирической аудиторией, сформированной определенными и множественными социальными связями и готовой к собственным, культурно и исторически обусловленным прочтениям. Это противоречие ставит под вопрос не только мнение о прямой и беспроблемной эффективности классических кодов, но и значимость этого мнения в современных нам моделях истории кино и сопутствующих им концепциях кино как институции[484].

Еще один вызов классической парадигме как индустриальной норме и историографической конструкции последовал со стороны системы звезд. Феномен звезд уводит фокус внимания с формальных сторон нарратива (таких как принципы последовательной мотивировки, ясность, единство и завершенность) и вводит в психоаналитическую и семиологическую оптику иллюзионизм классического аппарата и действие классических способов повествования на уровне бессознательного. Поскольку статус звезды определяется его или ее существованием за пределами отдельных фильмов, то есть рекламой, окружающей их профессиональную и «приватную» персону, присутствие звезды в конкретном фильме размывает границы между диегезисом и дискурсом, между адресацией, основанной на идентификации с вымышленными персонажами, и задействовании зрительского знания о звезде из производственных и рекламных интертекстов. В идеале уровни дискурса и диегезиса формируются так, чтобы взаимно замыкать и усиливать друг друга. Назначение на роль звезды теснее вовлекает зрителя в вымышленный мир фильма, настраивая его на более крепкие структуры идентификации, активируя его психическую связь с соответственными личными идеалами и сущностными субститутами объекта. В то же время реинкарнация звезды в каждом новом фильме вновь и вновь подтверждает и оживляет его или ее рекламированное существование[485].

Однако, как считает Ричард де Кордова, система звезд также активирует специфический способ рецепции, подрывая диспозицию, которая якобы конституирует классическое зрительство:

Важно признать, что звездный дискурс исторически привлекал режимы удовольствия и способы адресации, не равнообъемные (и подчас относительно отличные) тем, что следуют из кодов смотрения в классическом кино. <…> Система звезд опирается на ориентацию внимания, которая уводит зрителя (пусть временно) от ориентации внимания к смотрению и нарративу, которая, по мнению экспертов от Мюнстерберга до Малви, определяла зрительство[486].