Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

В ранге настоятельницы обители милосердия, проходящей испытание, состоялся первый официальный выход Елизаветы Московской после гибели мужа – она возглавила Кашинские торжества.

Деканонизация святых в Русской Православной Церкви – явление редкое. В петровские времена прекратилось почитание мучеников Иоанна, Антония и Евстафия, на некоторое время было приостановлено почитание преподобного Максима Грека, соборно осуждено житие Евфросина Псковского. Тверская княгиня XIV века Анна Кашинская пережила гибель мужа и сыновей, много страдала, приняла монашество, стала настоятельницей тверского Афанасьевского женского монастыря, приняла схиму и скончалась в возрасте 80 лет. При патриархе Никоне ее причислили к лику святых, но ей особо поклонялись старообрядцы и, ввиду разгоревшейся борьбы с Расколом, бедную Анну деканонизировали. Мало ей было при жизни страданий!

И вот теперь государь Николай Александрович дал согласие на повторное причисление Анны Кашинской к лику святых, торжества состоялись в июне 1909-го. Ввиду отсутствия других, Елизавета Федоровна оказалась самой высокопоставленной особой на торжествах. Ну что ж, женские торжества, женщине и возглавлять. Выглядела она, как всегда, так, что затмила всех своей царственной осанкой и неувядающей красотой, которую, как всегда, не способны были передать фотографии, но отразили сердца участников мероприятий. Несмотря на предыдущую деканонизацию, в запасниках покойного Сергея Александровича хранилась древняя икона Анны Кашинской, которую вдова возложила на мощи святой, оснастила подаренной ей частичкой мощей и, привезя в Москву, украсила храм-усыпальницу Сергея. «Хочу сказать о Кашине: это было совершенное повторение Сарова, – написала Елизавета государю. – Все наполняла та молитвенная атмосфера, что так поразила нас тогда и что снова и снова возводит человека к Богу». Во время торжеств злоумышленники снова провоцировали народ, желая устроить давку, но на сей раз власти успешно предотвратили новую ходынку.

В то же лето в России ненадолго появилась Мария Павловна. 8 марта у нее и Вильяма Шведского родился сын Леннарт. Внук Пица, он и внешне, и характером окажется похож на своего русского деда, махнет рукой на династические принципы и женится на той, кого полюбит, его лишат всех титулов, и он станет простым шведским гражданином по имени Леннарт Бернадот. Потом разведется и женится второй раз. От первой жены у него будет четверо детей, от второй – пятеро. Доживет сей внук Павла до 95 лет.

А летом 1909 года его, еще грудного младенца, привезли в Россию. Сначала Мария остановилась в Петергофе, а потом отправилась в Москву, желая повидать тетю Эллу: «Этот последний визит был очень тягостным для меня. Я поехала в Николаевский дворец; тетя там больше не жила, и только несколько комнат в нем содержались для ее личного пользования. Ее свита сильно поредела, а многие из старых слуг были уволены. Мои собственные комнаты были уже непригодны для жилья. Куда бы я ни бросила взгляд, везде видела печаль, запущенность, беспорядок. И это там, где когда-то жизнь была распланирована и регламентирована до последней детали… Тетя жила в проектируемой ею обители, чтобы было удобнее руководить строительством большой часовни, больницы и другими новыми постройками. У нее была задача, по своим целям схожая с деятельностью диаконисс в раннем христианстве. Вместо того чтобы жить в одиночестве, в уединенных размышлениях, моя тетя планировала для своего ордена активную деятельность: организовать работу сиделок, благотворительность. Эта идея была так чужда российскому характеру, что вызывала удивление у людей и упорное противодействие со стороны высшего духовенства… Казалось, все смеются над ней. Но ничто не могло лишить ее уверенности в своей правоте. Она так или иначе нашла в себе мужество разрушить рамки ее жесткого „положения“, отведенного ей по рождению и воспитанию. Я заметила, что, эмансипировавшись, тетя лучше стала понимать людей и смогла привести свою жизнь в соответствие с реальным миром. Приблизившись к невзгодам и даже порокам людей, она проникла в скрытые причины, которыми движим мир, она все поняла, все простила и возвысилась. Но осталась верна своей прежней привычке молчать, никогда не поверять мне свои планы и рассказывать о трудностях… В Москве, куда я рвалась всем сердцем, как к себе домой, происшедшие перемены показали мне, что я как будто не знаю этого города. Ко мне так и не вернулось мое прежнее отношение к ней, и я возвратилась в Швецию с чувством непоправимой утраты».

Грустные строки. И в них сквозит то недопонимание, с каким большинство людей почему-то воспринимало создание Марфо-Мариинского полумонашества-полусестричества. Лишь по прошествии лет к необычному заведению на Большой Ордынке привыкнут и станут уважать, а пока очень многие недоумевали, пожимали плечами, фыркали, посмеивались: очередная блажь нашей богомольной московской немочки!