Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Как же, интересно, он оценивал вообще существование нищеты и бедности в своем народе? Полагал, что нищие и обездоленные сами виноваты в том положении, в каковом оказались? Порицал их? С чувством гадливости отворачивался: «Какая вонь! Фи!» и затыкал нос? Или вообще старался не думать, не замечать, не знать? Скорее всего, так. И тут вдруг почитал, содрогнулся, осознал. Его души коснулось горячими пальцами чувство милосердия к этим, как он их называет, париям. Но ведь и раньше он читал и уважал Достоевского, и про семью Мармеладова, и про Сонечку, брошенную на панель, и про многие другие «свинцовые мерзости жизни». Отчего же тогда не пробивало скорлупу его сердца острым клювом сочувствия, сопереживания? Быть может, возраст еще не подошел тогда, как сейчас, когда ему подкатило под тридцать?

«И хочется прийти им на помощь». Но пока еще хочется, да и только. Не побежит же он сломя голову в петербургские трущобы со своими 150 рублями георгиевской пенсии, не напишет письмо брату-императору: «Отчего?! Почему?! Доколе?!»

Интересно было бы услышать разговор его с Эллой после этого прочтения и прозрения. Что она сказала ему? Что в Лондоне трущобы еще страшнее? Почитай Диккенса? Или про чрево Парижа? Что всюду так, и нигде нет идеального государства, в котором не страдали бы нищие и обездоленные? Но ведь надо же что-то делать, Элла! Надо, Серж, и мы для того рождены, для того поставлены выше других, чтобы искоренить навсегда неравенство, бедность, нищету, пороки общества, чтобы не было страждущих и умирающих в нечистотах. Вспомни, что написал Некрасов:

Родная земля! Назови мне такую обитель,Я такого угла не видал,Где бы сеятель твой и хранитель,Где бы русский мужик не страдал!

Вот кого надо читать, Серж, а не глупого Апухтина с его придуманными страданиями. Некрасова, который зовет нас к преобразованию общества. И если не мы послушаемся его, а те революционеры-народовольцы, то и нас будут убивать, как убили твоего отца и многих других. Вспомни Достоевского, как ты зачитывался «Бесами», ведь все эти Верховенские и Ставрогины спекулируют на нашем невнимании к жизни народа, к его положению, к его горестям!..

Конечно, такой разговор в милом и уютном Ильинском невозможно себе представить. Да и о Некрасове Элла вряд ли даже слыхала. И вообще туманно представляла себе русскую действительность, чтобы делать какие-то выводы. Скорее всего, она просто сделала трогательное лицо, проникновенный взгляд и сказала, что за эти слезы полюбила Сержа еще больше, что его душа распахнулась пред нею шире и светлее.

Должно быть, так. Ведь не мог он утаить от нее потрясения от прочитанного, если, судя по всему, между ними не было или почти не было никаких тайн. С первых же дней совместной жизни они, как и полагается мужу и жене, стали едина суть. Но все же в одном, и очень главном, оставались раздельны, и здесь мы приступаем к этому главному, что происходило с принцессой Эллой отнюдь не сразу, а постепенно, год от года, в течение неполных семи лет -

Со страхом Божиим и верою приступите!

Страшно…

«Милый мой друг, все эти дни собирался писать тебе – а сейчас пришло твое письмо. Да, когда ты бываешь в твоем поэтическом настроении, так к тебе лучше не подходить – ты тогда не от мира сего! Именно я в том блаженном настроении, где на душе светло, радостно. В такие минуты мне всегда страшно – слишком хорошо, стараюсь мысленно сейчас же к Богу обратиться, ибо глубоко чувствую, что недостоин такого великого счастья… Веду самую простую жизнь, т. е. целый день на воздухе; что мы с женой ходим – это страшно; правда, грибов масса и мы их ищем с увлечением».

Какие странные слова. Почему Сергей так настойчиво дважды повторяет это страшно? Страх Божий посещает его не в минуты отчаяния или беды и тревоги, а в минуту восторга перед своей счастливой жизнью и любовью к жене. Страшно быть таким счастливым. Он и до этого часто жалуется, что чувствует себя недостойным такого счастья.

Но нередко его охватывает и отчаяние – в то время как он постоянно молится, исповедуется и причащается, она остается равнодушной к его религиозным отправлениям. Уважает их, но не стремится разделить их с ним.