Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Во главе генерал-губернаторской канцелярии стоял чиновник особых поручений 44-летний Владимир Константинович Истомин, племянник прославленного героя обороны Севастополя, писатель, редактор «Правительственного вестника» – газеты, печатавшей все о действиях российских властей. К полудню Истомин ежедневно являлся на доклад к генерал-губернатору, если беседа с ним затягивалась, то он оставался завтракать и потом продолжал разбирать дела со своим начальником.

Подошел 1892 год, принесший новый обычай – встречать его в домовой церкви и только потом веселиться. Накануне Нового года в 8 часов вечера обедали в компании адъютантов и фрейлин, потом все сидели у Эллы каждый за своей работой, а Сергей читал вслух. В 11 часов подали чай, хлеб, масло, печенье, сливки, лимон. Сергей сам любил всем разливать. Без четверти 12 отправились в домовой храм и встретили Новый год молебном. После этого генерал-губернатор завел обычай во всех московских храмах устраивать новогодний молебен, дабы верующие могли ровно в полночь испросить у Бога, чтобы наступающий год был хороший.

1 января днем отправились в Кремль и уже там принимали поздравления и веселились. Хотя назвать генерал-губернатора веселым язык не поворачивался. Элла пыталась его расшевелить, но он оставался печален. Во-первых, его до сих пор огорчало несчастье брата. Сергей так мечтал, что они всегда будут вместе – он с женой и Цып с Аликс. Такой теплый, уютный семейный кружок. И эта мечта рухнула. Второе, что еще сильнее удручало его – работа. В Москве у него до сих пор не сложился коллектив единомышленников, настоящих соратников. По своей беспечности министр внутренних дел Иван Николаевич Дурново не позаботился о том, чтобы к приезду нового генерал-губернатора у него уже был штат помощников, соответствующих его складу ума и характера. «Великий князь, – пишет Джунковский, – в смысле деловом был совершенно одинок, и это отравляло ему охоту работать. Он старался добросовестно исполнять все свои обязанности, но и только, душу свою он в работу не вкладывал, и только по прошествии нескольких лет, когда он стал разбираться самостоятельно во всех делах, он привязался к Москве всей своей душой, полюбил и дело, но увы! Многое было упущено, многое воротить нельзя было».

Еще одной неприятной заботой для Сергея стал еврейский вопрос. В марте 1891 года Элла писала отцу: «…Наша жизнь в Москве не будет являться отдыхом… Волосы поднимаются дыбом, когда подумаешь, какая ответственность возложена на Сергея… староверы, купечество и евреи играют там важную роль… Теперь это надо привести в порядок с любовью, твердостью, по закону и с терпимостью». Москвичи, в основном торговцы и предприниматели, уже давно жаловались Александру III на то, что начинают не выдерживать конкуренции со стороны Зарядья, то есть московских евреев, поскольку еврейский квартал, или гетто, располагался в Москве за Охотными рядами, то есть – в Зарядье. Некогда здесь находилось Глебовское подворье, единственное место, где цари разрешали селиться иудеям. К середине XIX столетия Зарядье разрослось, здесь стали появляться очень богатые магазины, и оно по сути превратилось в небольшой еврейский городок внутри структуры Москвы. И при этом – прямо под боком у Кремля. На фотографиях конца XIX века можно видеть дома, украшенные звездами Давида и еврейскими надписями, над которыми на заднем плане встают купола храма Василия Блаженного. Особый еврейский городок продолжал существовать и после 1856 года, когда евреям разрешили селиться по всей Москве. Богатыми считались районы Арбатский, Бронный, Мясницкий, Пречистенский, Солянка, Сретенский, Тверской, Яузский. Бедными – Басманный, Городской, Лефортово, Мещанский, Пятницкий, Сущевка, Якиманка. К 1891 году уже половина евреев проживала в богатых частях города. Но при этом сохранялось Зарядье, как особый еврейский мирок. Особенно это раздражало купцов Охотных рядов. Охотнорядцы имели зуб на зарядцев и всегда готовы были приступить к расправам. Отсюда и пошло наименование охотнорядцев как оголтелых националистов, антисемитов, любителей еврейских погромов.

Решить проблему было крайне трудно. Не трогать евреев означало навлечь на себя гнев значительного количества москвичей, а начать их выселять или притеснять – навлечь на себя гнев либеральных журналистов, имевших огромную власть в журнальном мире.