Великая русская революция, 1905–1921

Теперь вы живете и блаженствуете если не так как Романовы, но не сидите такими голодными какими сидим мы граждане… Мы рабочий народ… не нужны… ваши барские квартиры с мягкой мебелью и коврами с кисейными занавесками и балконами, а нужно хлеба и только хлеба… Вам это письмо пишут тысячи женщин, это вопль матерей, слышащих плач голодных детей просящих хлеба. Горе будет, если мы женщины пойдем к вам взяв своих детей просить хлеба. Расстреливайте нас с детьми, если у вас поднимутся руки на расстрел. Нам матерям все равно какой станет строй какое правление. Николай ли Романов, или Ленин и Ко, мы только просим одно хлеба, и хлеба, и больше ничего… Помните что женщины будут ради детей пойдут на что угодно хоть на гильотину и возьмут с собой и голодных малышей. Горе будет тем кто не услышит нас [Сохранена орфография и пунктуация оригинала][470].

Катастрофа и бунт, 1920–1921 гг.

Историки затрудняются найти достаточно подобающие выражения для того, чтобы передать, как выразился историк Игорь Нарский, опыт «жизни в катастрофе», охватившей Советскую Россию, и в первую очередь сельскую Россию, к концу Гражданской войны[471]. Семь лет войны обескровили страну. Словно было мало смерти и инвалидности огромного числа мужчин трудоспособного возраста, пагубного сокращения поголовья скота и рабочих лошадей, крайней нехватки исправных сельскохозяйственных орудий, крупномасштабных реквизиций зерна, осуществлявшихся силой, а нередко и под прицелом пушек, и разрушенного рынка, в 1919 и 1920 гг. все это усугубилось засухой и сильнейшими холодами, превратившими плодородные поля в иссохшие пустыни и уничтожившими оставшиеся у крестьян ничтожные запасы хлеба. История сельской жизни в последние месяцы Гражданской войны представляет собой хронику смерти и бессилия, вызванных голодом и болезнями. Многие уцелевшие пополнили ряды беженцев, блуждавших по стране в поисках пропитания и лучших земель или встававших на путь преступности и промышлявших бандитизмом на больших дорогах. Страну наводнили шайки беспризорных, обездоленных детей. Большое число семей, включая многочисленные домохозяйства, во главе которых вместо умерших или отсутствующих мужчин встали женщины, перебралось в азиатскую Россию. Высказанное в те годы мнение одного наблюдателя о том, что «всякая революция есть процесс разложения старого общества и культуры», при всей его справедливости звучит банально перед лицом беспрецедентной катастрофы, постигшей Россию, – отмечает Нарский. Еще более неуместным будет вопрос о том, что означает «разложение» на опыте[472]. То же самое можно сказать о «кризисе» и прочих словах, звучащих из уст историков. А подробные описания и статистика могут вызвать оцепенение. Как отмечал Виктор Шкловский в своем дневнике времен Гражданской войны: «Вот, я описываю все бедность и бедность. И устал от нее»[473].

Ничуть не более простая задача – найти виновных за эту катастрофу в деревне. Большинство историков согласно с тем, что опустошения, причиненные природными бедствиями, бледнеют в сравнении с ущербом, нанесенным людьми, облеченными властью – сменявшими друг друга правительствами и армиями, старавшимися выжать из мобилизованного населения все, что только можно. Поскольку большевики продолжали свою политику насильственных реквизиций зерна перед лицом все более очевидной угрозы голода и даже повышали размер оброка, их вина представляется особенно большой. Несомненно, именно так обстояло дело в глазах многих крестьян, судя по тем письмам, которые они посылали летом 1920 г. своим родным, служившим в Красной армии: