Великая русская революция, 1905–1921

Большевики изначально подходили к имперскому вопросу в деструктивном духе: они призывали входящие в состав империи народы бороться против русского господства, содействовали росту национализма у меньшинств с целью вскрыть лицемерие заявлений о единстве в разнообразии, поддерживали национальные движения, ускоряющие распад старого строя (включая и новый либеральный строй, складывавшийся после свержения самодержавия). Придя к власти, большевики на первых порах продолжили работу по демонтажу империи: в одной из первых деклараций большевистского правительства, подписанной Лениным как главой государства и Сталиным как наркомом по делам национальностей, провозглашались «равенство и суверенность народов России; право народов России на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства; отмена всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений; свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России»[496]. Большевики приветствовали и оправдывали национализм среди нерусских народов как силу, позволяющую покончить с прошлым, включая и «великорусский шовинизм», на котором держалось имперское неравенство. Но в том, что касается идеологических убеждений, большевики рассматривали национализм как исторический этап, который будет преодолен в ходе экономического, политического и культурного прогресса. Накануне войны в своей статье «О праве наций на самоопределение» Ленин указывал, что революционным марксистам предстояло решить «двустороннюю задачу»: признать право наций на борьбу против имперского господства, включая и право на отделение, и в то же время вести борьбу «со всяческим национализмом», включая и «отстаивание единства пролетарской борьбы и пролетарских организаций… вопреки буржуазным стремлениям к национальной обособленности»[497]. Большевиков беспокоило, что национализм приведет людей в объятия национальных буржуазий, за словами о национальном единстве скрывавших свою глубокую потребность предотвратить революцию против социального неравенства и угнетения.

Возникала дилемма. Каким образом содействовать этническому и национальному антиимпериализму, вести борьбу с гнетущими имперскими взаимоотношениями и ментальностью, находиться в союзе с активными националистами, также желавшими преобразовать свои общества, но не усиливать при этом идеологий и движений, отвергавших главенство классовой солидарности и классовой борьбы? Как содействовать «свободному развитию» национальных, этнических и религиозных институтов и идентичностей, но не допустить при этом, чтобы те укрепляли этнические и национальные разногласия, предрассудки и дискриминацию? Как признать «право на отделение» в качестве политического принципа и в то же время строить на руинах Российской империи разнородное и инклюзивное социалистическое общество? Сталин, как главный проводник советской политики в национальной сфере, был склонен отвечать на сложность простотой, решать проблемы при помощи формул и выдавать декларации за достижения. В этом отношении характерным было его заявление на съезде партии в 1921 г.: «При советском режиме в России и в республиках, связанных с Россией [многие из которых, включая и его родную Грузию, были созданы благодаря интервенции Красной армии, и Сталин знал об этом], нет уже ни господствующих, ни бесправных наций, ни метрополии, ни колоний, ни эксплуатируемых, ни эксплуататоров». Одним словом, «национальный гнет уничтожен». Все, к чему отныне сводится «национальный вопрос», – преодолеть «отсталость», с тем чтобы менее развитые народы могли «догнать… центральную Россию»[498].

В данной главе непростая история антиимпериалистической революции показывается глазами трех личностей: Махмуда Ходжи Бехбуди, среднеазиатского исламского активиста; Владимира Винниченко, украинского политического деятеля и литератора, и загадочного еврейского писателя Исаака Бабеля. Разумеется, никакая подборка личностей или сюжетов неспособна показать все возможные оттенки восприятия людьми имперских различий и брошенного им вызова. И потому вниманию читателя предлагаются «поучительные» сюжеты – каждый из них по-своему раскрывает более широкий круг событий, – но отнюдь не архетипические. Отчасти это обусловлено самой природой исторических работ – всех попыток выявить те или иные мотивы в сложной и разносторонней реальности. Но неизбежная выборочность усиливается, когда мы обращаемся к истории народов, пребывающих на полях традиционного национального нарратива. Историческая наука в последние годы многое сделала для того, чтобы вывести из тени эту историю империи и имперского опыта. И все же остаются ограничения, неотделимые от исторических источников, – это одна из причин (хотя и не единственная причина) того, что женщины и простой люд, будучи маргиналами среди маргиналов, занимают в этих работах относительно мало места.