Великая русская революция, 1905–1921

Российские элиты порой превозносили имперское разнообразие – возможно, в попытке дать ответ на растущую у них озабоченность тем, как обеспечить единство и стабильность России в условиях всей этой неоднородности. В какой-то мере здесь присутствовало и традиционное заблуждение, приходящее в результате героических завоеваний и усиливавшееся современным убеждением в том, что Россия участвует в великой европейской миссии по распространению «цивилизации». Но все большее число людей проникалось убеждением в том, что российский подход к построению империи отличается от европейского колониализма и империализма, будучи более благородным и являясь уникальным в плане позитивного учета многообразия наций. Как утверждали эти идеалисты (или апологеты, в зависимости от того, с какой точки зрения их оценивать), Российская империя была «выстроена не на костях поверженных народов», а ее власть над подданными была лишена колониального эгоизма и алчности[493]. Как указывал один из советников Николая II по Азии, в отличие от западноевропейских колонизаторов, которые живут, «питаясь соками» своих подданных, «держа, когда можно, в экономическом рабстве сотни миллионов многострадальных двуногих существ» и в то же время утверждая, что преподносят культуру, прогресс и христианские ценности якобы отсталым народам, подданные Российской империи могут ожидать от русских только «нравственной опоры, бескорыстной помощи, фактического союза на почве взаимных интересов». Отчасти по причине сухопутного, а не заморского характера экспансии империи, но, главным образом, вследствие того, что русский имперский дух, как считалось, носил иной характер, появлялась возможность провести четкое противопоставление: западноевропейские колонисты всегда оставались чужаками и изгнанниками в своих колониях, в то время как русские поселенцы везде чувствуют себя «родными»[494]. Это ни в коем случае не означало устранения национальных, этнических и религиозных различий и тем более иерархии. Речь шла не о демократической интеграции и ассимиляции и уж, конечно, не о равенстве, а об имперском единстве и стабильности – об империалистическом космополитизме, если можно дать такое парадоксальное определение.

Февральская революция драматически изменила русское имперское пространство, провозгласив новым руководящим принципом «самоопределение народов». На практике же либералов, вставших во главе нового Временного правительства, беспокоило то, что необузданные движения за национальное освобождение создавали угрозу для общего дела русской революции. Павел Милюков, в то время – министр иностранных дел во Временном правительстве, отчитываясь в мае 1917 г. перед съездом леволиберальной Конституционно-демократической (Кадетской) партии, выражал точку зрения, преобладавшую среди либералов: хотя мы признаем принцип «местной автономии», основополагающим принципом должно стать «единство Российского государства». Социалисты относились к национальной борьбе более благожелательно. Например, состоявшийся в июне 1917 г. Съезд Советов одобрил право на «политическую автономию» для всех народов империи, вплоть до независимости и отделения, и подверг критике Временное правительство за недостаточно «энергичную работу» по «удовлетворению требований национальностей», но в то же время предостерег против действий, «разъединяющих революционные силы, ведущих к бесконечным спорам в каждой национальной группе путем противопоставления одной национальной группы прочим группам, снижающим размах революции, подрывающим экономическую и военную мощь России и тем самым снижающим возможность сплочения свободной России»[495]. Имперский миф о великом «разнообразии народов», объединившихся под знаменем общего дела, во время революции обрел новую жизнь. Впоследствии, при Сталине, он переродится в идеал Советского Союза как государства, основанного на «дружбе народов».