Великая русская революция, 1905–1921

Возможно, Винниченко и был «утопистом», вопреки всем препятствиям и вопреки всей критике полным решимости собрать воедино ценности, у прочих существовавшие порознь, воплотить в жизнь гармонию мнимых противоположностей – включая национализм и космополитизм – и реализовать невозможное «всестороннее освобождение». Возможно, он понимал это. В марте 1920 г. в издававшейся в Вене газете зарубежного отделения Украинской коммунистической партии «Новое время» была анонимно напечатана статья Винниченко об «Утопии и реальности». Как отмечал Винниченко, все «здравомыслящие» влиятельные люди в России и на Украине говорят, что «мировая революция – утопия, фантазия мечтателей, вздорная выдумка фантастов-экстремистов». Но эти здравомыслящие реалисты не в состоянии отличить реальность от утопии, так как старый мир вскоре будет низвергнут – он «обрушится со страшным грохотом под безжалостными ударами „фантастов“-пролетариев». «В настоящее время единственной живой, истинной реальностью, – утверждает Винниченко, – является Великая мировая революция». Триумф этой революции и есть «единственная, неизбежная и необходимая реальность». Попытки отрицать это – вот «настоящая преступная и глупая утопия, безнадежная фантазия». Если утопия, как будет указано в следующей главе, не синоним невозможного, а мечта, выявляющая банкротство воображения, неспособного заглянуть за пределы существующего мира, то Винниченко и его «фантасты-коммунисты» и «фантасты-пролетарии» действительно были утопистами в положительном смысле представлений о реальном и возможном[567].

Космополитические странствия: евреи, империя и революция

Стереотипное представление о российских евреях, живущих в своеобразном мире традиций – а также вызывающих гораздо меньше жалости дискриминации, виктимизации и бедности, – отражало тогдашнюю точку зрения многих неевреев, включая царя и большинство должностных лиц Российского государства, видевших в евреях неискоренимую «чуждость» и неспособность интегрироваться— даже в империи, претендовавшей на то, чтобы быть родным домом для «разнообразных народностей», представляющих собой «огромное богатство типов». Это своеобразие отчасти было порождением политики. Вследствие юридических ограничений на место жительства подавляющее большинство российских евреев обитало в маленьких городках (местечках) в пределах «черты оседлости» на западных рубежах Российской империи. Вследствие юридических ограничений на род занятий и право землевладения евреи зарабатывали на жизнь, главным образом, в качестве лавочников, разносчиков, торговцев и ремесленников. И в то время как большинство евреев, проживавших за «чертой оседлости», действительно старалось как можно меньше взаимодействовать со своими соседями из числа славян-христиан, еврейский мир был неоднороден, расколот и подвержен изменениям. Религия, культура, политика и классовая принадлежность отделяли евреев друг от друга, не позволяя охватить их существование каким-либо простым сюжетом о традициях и переменах. В состав еврейской «общины» Российской империи входили ортодоксальные иудеи и хасиды; «просвещенные» последователи Хаскалы; марксисты, выступавшие за независимое еврейское социалистическое рабочее движение (в 1897 г. был основан Бунд – Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России); марксисты, полагавшие, что с угнетением евреев покончит лишь общая «всероссийская» борьба; сионисты, усматривавшие спасение лишь в создании отдельного еврейского национального государства; и приверженцы многих других точек зрения и направлений. Границы между ними нередко были размыты: например, религиозные евреи могли тянуться к светской идеологии, а светские радикалы могли обратиться к молитве и мистицизму. Что самое важное, еврейская жизнь перерастала пределы местечка, и все большему числу евреев удавалось перебраться в такие космополитические города, как Киев, Одесса, Москва и Санкт-Петербург. Еврейская жизнь давала все меньше и меньше возможностей к тому, чтобы говорить о ней как о загнанной в гетто и скованной традициями. Более того, не исключено, что рост насилия по отношению к евреям представлял собой не столько вневременной ответ на еврейскую «чуждость», сколько реакцию на все более заметную роль евреев в жизни общества, усугублявшуюся стремительными социальными изменениями и политическими неурядицами.