Великая русская революция, 1905–1921

Они воспринимали наилучшее и самое прогрессивное своими мозгами, своим разумом. В интеллектуальном плане русская интеллигенция всегда сражалась – доходя в этом до фанатизма – за прогресс, равенство и свободу… Но в реальной, повседневной и особенно в эмоциональной жизни их до мозга костей пропитывала русская темнота, отсталость, жестокость и неустроенность, как физическая, так и нравственная… То же самое было справедливо и для украинского вопроса. В их кабинетах, в газетах, в их речах можно было услышать искренние слова о равенстве всех народов, о равенстве украинской нации, о ее правах. Но на кухне, в повседневной жизни – там царил штык, кулак, пощечина старой служанке [Украине] за посягательство на привилегии и вкусы «барина». И они были искренни в обеих ситуациях. Разум живет одной жизнью, чувства – другой. Но не имеется ни связи между ними, ни цельности[559].

В то же время и украинская интеллигенция провалила экзамен «всестороннего освобождения». Это заключало в себе непосредственный и практический аспект: однобокое внимание Центральной Рады к крестьянам, в большинстве своем— украинцам, и пренебрежение городскими рабочими, в этническом плане менее однородными. В результате большинство рабочих на Украине пошло за большевиками. Но существовала и другая, более глубокая и обширная однобокость: непонимание того, что национальное освобождение в отсутствие «социального и экономического освобождения» приведет к краху. Какой был смысл, – спрашивал Винниченко, – в создании Украины, представлявшей собой такое же государство, «как у других»? Смысл украинской революции заключался в достижении новой, иной свободы от империи, в отрицании того, что считалось нормой, в преодолении не только империи, но и той нации, которая была сформирована этой империей. Винниченко возлагал вину на буржуазию, неспособную понять, чего именно требовала свобода от империи, и вдохновлявшуюся преимущественно «алчностью», «эгоизмом», отсутствием «желания работать» и «вечной распущенностью», имевшими своим следствием «ложное и вредное понимание революции и свободы». В подлинно свободной Украине не должно было быть места такому классу[560].

Кроме того, Винниченко осуждал советскую национальную политику. С одной стороны, он приветствовал социальные лозунги и глобальное воздействие всероссийской революции. «Итог возрождения и освобождения Украины, – указывал он в заключительной части «Возрождения нации», – зависит от глобальной борьбы между социализмом и капитализмом», в которой русская революция и советская власть играли положительную роль. «Советская Россия… поистине преподнесла Европе подлинный пример социального чуда, вселяющего в революционные и жизнеспособные элементы восторг и внушающего паразитическим, преступным и развращенным элементам смертельный страх»[561]. Тем не менее высокая оценка, которую Винниченко давал этому достижению, лишь усиливала у него досаду и разочарование тем, что советские вожди так легко скатились на однобокие шовинистические позиции, – что еще раз доказывало глубокую дисгармонию, присущую ментальности русской интеллигенции, особенно с точки зрения взаимоотношений между народами Российской империи.

Показательным выражением неустанных нападок Винниченко на имперскую ментальность русской радикальной интеллигенции, никуда не девшуюся при советской власти, служит его знаменитое «открытое письмо» Максиму Горькому, написанное в 1928 г.