Великая русская революция, 1905–1921

Винниченко издавна преклонялся перед Горьким, провел много времени в обществе Горького и других русских революционеров в его доме в Италии и имел с ним много общего: Горький тоже был писателем и выходцем из провинциальных нижних классов, много странствовал и хорошо знал жизнь низов, был независимым социалистом, постоянно указывавшим на необходимость культурной и нравственной революции, без которой невозможен успех политической и социальной революции, критиковал лицемерие и требовал «честности». И потому Винниченко не мог смолчать, когда Горький в 1928 г. пренебрежительно назвал украинский язык «диалектом» русского. В слове «диалект», – писал Винниченко (по-украински) скрывается «целое политико-национальное мировоззрение. Оно содержит в себе всю историю взаимоотношений между двумя славянскими народами. Оно полно страданий, насилия и зла, гражданин Горький. Корни этого слова скрываются во всей истории империалистическо-колониальной политики русского царизма на Украине». Как может не понимать этого Горький, один из первых «смело сорвавший фиговый листок молчания, которым русская интеллигенция столь часто прикрывала зоологическую наготу царского деспотизма в том, что касается украинского вопроса?» Как Горький позволил себе повторять «колониальный вздор царского империализма» о том, что украинский язык – не язык? И особенно «не пристало» говорить такое «глашатаю русской пролетарской культуры». [562]

Призывы Винниченко к всеобъемлющим многомерным изменениям, и в первую очередь его отказ отделять друг от друга национальную и социальную революции, а также украинскую и русскую революции, углубили его отчуждение от других. Большевики отвергали его как националиста, украинские националисты – как коммуниста, и потому он по-прежнему боялся, что многие «люди на улицах будут плевать мне в лицо», как он выразился в январе 1917 г. Даже после смерти Винниченко некоторые украинские деятели выступали с резкой критикой его взглядов. Например, один украинский историк-эмигрант называл Винниченко опасным «социальным утопистом», чья неприязнь к такому же, «как у других», государству, в котором не произошло «полного освобождения», внесла свой вклад в то, что Украина снова оказалась в «полной национальной и социальной кабале» у России[563]. Другие критики проявляли еще меньшую сдержанность, например высмеивая Винниченко как «незаконнорожденного отпрыска Карла Маркса и миловидной и горячей дивчины из украинской деревни»[564].

Как и для многих литературных персонажей Винниченко, такая жизнь на перепутье не была для него ни легкой, ни счастливой, ни хотя бы несущей уверенность в завтрашнем дне. В июне 1920 г. Винниченко, находясь в Москве, где он безуспешно пытался внушить Ленину и другим большевикам свои идеи об украинской революции и найти для себя место в зарождающемся революционном мире, писал в дневнике: «Снова передо мной стоит та же трагедия, которая почти два года разрывала меня надвое. Встать на сторону русских большевиков означает задушить свою нацию и себя самого своими собственными руками. Встать на сторону петлюровских сил и реакции означает задушить революцию, свое „я“ и все, что я считаю благом для людей»[565]. В декабре, перед тем как отправиться на Запад, в очередное продолжительное изгнание, он излагал историю своих мучительных взаимоотношений с русскими коммунистами в письме, предназначавшемся для ЦК Российской коммунистической партии, но так и не отправленном. В нем Винниченко писал, что коммунизм лучше социализма, потому что ему свойственно «более преобразующее» понимание того, что для освобождения человечества необходимо преодолеть «двойственность, непоследовательность и неискренность как перед самим собой, так и перед другими». К несчастью, русские коммунистические вожди, по сути, не были «честны с собой», поскольку они не замечали в себе «русского национализма». Вообще говоря, этот национализм не фигурировал в их программах и резолюциях. Они даже не верили в него своим рациональным разумом, осуждая русский национализм как признак отсталости. Но в качестве «чувства» они впитали русский национал-шовинизм «с молоком матери», и тот продолжал жить в глубинах их сознания: «Он у вас в крови, в ваших мыслях и чувствах», – писал Винниченко. Большевики могут думать, что они отвергают консервативную идею о «великой, единой и неделимой» России – этот знаменитый лозунг белых армий. Но «честность с собой» открыла бы им глаза на то, что даже эта презренная идея еще не вполне ими преодолена[566].