Великая русская революция, 1905–1921

Но при всей своей тяге к русской и европейской культуре Бабель как писатель в первую очередь избрал своей темой опыт еврейского существования. Героем его первого опубликованного рассказа «Старый Шлойме» (1913) был бедный 86-летний местечковый еврей. В этом рассказе в сентиментальном тоне ставились вопросы, прежде почти никогда не поднимавшиеся в русской литературе даже евреями: об антисемитских законах, обращении в христианство как способе избежать дискриминации, об утраченной и вновь обретенной еврейской идентичности. Хотя «старый Шлойме» – человек не религиозный, а в молодые годы он и вовсе считался атеистом, его ошеломляет «безмерность несчастья», выражающегося в том, что его сын хочет «уйти от своего народа, к новому богу» с тем, чтобы избежать выселения из своего дома и навсегда отказаться от «бога униженного и страдающего народа». И Шлойме вешается[583]. В этом рассказе Бабель передает чувство причастности к еврейской жизни на физическом уровне – в описаниях мест, запахов и вкусов. Такой подход находит более полное раскрытие во втором рассказе Бабеля (не опубликованном при его жизни), «Детство. У бабушки», где воспоминания о детстве несут в себе чувственную память об одесских улицах, запахах, языке и еде – автором в том числе упоминается субботняя бабушкина «холодная фаршированная рыба с хреном (блюдо, ради которого стоит принять иудейство)»[584].

Бабель нашел в журналистике возможность зарабатывать на пропитание, а также соприкасаться с различными социальными мирами и наблюдать их – включая и мир евреев, рассеянных по Российской империи. В особенной степени Бабеля привлекал фельетон – короткие зарисовки повседневной городской жизни – как идеальная среда для развития своих наблюдательных способностей, приобщения к повседневной жизни и выражения своих чувств и идей. В 1916 г., переселившись в Петроград, Бабель опубликовал три фельетона под общим названием «Мои листки». Действие первых двух фельетонов происходит в столице, в мире писателей и читателей. В одном из них наряду с всевозможными персонажами, которых можно увидеть в Публичной библиотеке, автором описывается спящий еврей – «неизменная принадлежность каждой Публичной Библиотеки в Российской Империи… Откуда он – неизвестно. Есть ли право на жительство – неизвестно… На лице ужасная неистребимая усталость и почти безумие. Мученик книги, особенный, еврейский, неугасимый мученик». Во второй зарисовке изображаются писатели, дожидающиеся редактора журнала в надежде быть изданными. «Самый печальный» из этих посетителей, в глазах у которого усталость и «фанатическое к чему-то стремление», – еврей из Литвы, сперва раненный «во время погрома в одном из южных городов», а затем раненный во время службы во французском Иностранном легионе в нынешнюю войну. Последняя часть этой трилогии посвящена Одессе, составляющей контрапункт этим меланхолическим зарисовкам печали и жизненной неудачи. Как заявляет Бабель, типичный «одессит – противоположен петроградцу». Каждому русскому читателю известно, что северная столица – мир холода, тумана и уныния. Одесса же дала России атмосферу «солнца и легкости». Вообще говоря, в этом южном городе обитают «толстые и смешные буржуа», «прыщавые и тощие фантазеры, изобретатели и маклера», а также безнадежно непрактичные «люди воздуха» (luftmenschen — так на идиш называются люди, словно бы питающиеся одним воздухом), не говоря уже про заводских рабочих и «очень бедное, многочисленное и страдающее еврейское гетто». И все же спасение придет именно из Одессы. По утверждению Бабеля в русской литературе нет «настоящего радостного, ясного описания солнца». Неудивительно, что русских столетиями тянуло «на юг, к морю и солнцу… Чувствуют – надо освежить кровь. Становится душно. Литературный Мессия, которого ждут столь долго и столь бесплодно, придет оттуда – из солнечных степей, обтекаемых морем»[585]. В этих заявлениях Бабелю удается обратить историю имперской экспансии на юг в обещание грядущего избавления, культурной и духовной революции.