Великая русская революция, 1905–1921

Источником уличного насилия становились и левые, причем не только отвечая на контрреволюционное насилие. Советы, студенческие группы, профсоюзы и социалистические партии создавали отряды самообороны, собирали деньги на покупку оружия, устраивали обучение стрельбе и советовали рабочим на заводах делать ножи из металлических заготовок. «Боевые дружины» охраняли митинги и демонстрации, но не ограничивались обороной. Утверждения правых о том, что демонстранты носят оружие, уничтожают портреты царя, портят чужую собственность и сознательно идут на провокации, имели под собой определенные основания[309]. В Москве рыскавшие по городу банды рабочих выводили из строя предприятия, не прекращавшие работу во время забастовок, и запугивали рабочих, не присоединявшихся к бастующим. Грабежи и насилие в отношении полиции и солдат были особенно распространены в провинциальных городах, где функции административных органов по большей части перешли к местным советам. Полиция называла таких рабочих «хулиганами» – обвиняя их в том же самом, в чем левые группы обвиняли черносотенцев[310].

Левые радикалы привнесли в уличное насилие нечто новое: идеализацию вооруженного восстания на улицах. Отчасти это был героический ответ на насилие со стороны черносотенцев, полиции и казаков. Но в то же время налицо была и политическая традиция: радикальные социалисты уже давно полагали, что пролетарская революция будет сопровождаться вооруженным захватом власти и уличными боями, и видели в себе наследников долгой, героической и кровавой истории – особенно Французской революции, революции 1848 г. и Парижской коммуны 1871 г. 6 декабря 1905 г. Московский совет по договоренности с лидерами местных меньшевиков, эсеров и большевиков объявил всеобщую забастовку с целью свержения «преступного царского правительства» и создания демократической республики, поскольку лишь она «одна может стать гарантией нашей свободы». Они ожидали, что всеобщая забастовка перерастет в восстание, особенно после того, как правительство применит против нее меры, и соответственно подготовились к этому. Идея была в том, чтобы организовать нечто намного большее, нежели очередная политическая забастовка: ораторы заявляли, что она должна положить начало «великой Русской революции»[311]. Судя по тому, как забастовка сказалась на жизни города, она увенчалась успехом. И действительно привела к восстанию. Но все закончилось тем, что даже многие радикалы впоследствии называли «декабрьской трагедией». Катастрофа не была неожиданной: активистов беспокоило то, что правительство попытается «бесстыдными трюками спровоцировать пролетариат на то, чтобы он вышел на улицы, где его перестреляют». Но все же «лучше погибнуть в борьбе, чем быть связанным по рукам и ногам без участия в борьбе»[312]. Восставшие строили баррикады из всего, что находилось под рукой – от бочек и ящиков до поваленных телеграфных столбов, перевернутых трамваев и телег. Солдаты разбирали и сжигали баррикады, но восставшие немедленно и неоднократно восстанавливали их. Боевые дружины нападали на полицию и солдат и быстро скрывались. На промышленных окраинах Москвы улицы полностью находились под контролем окружных советов. Забастовки и восстания в поддержку московских рабочих вскоре вспыхнули и в других городах.

Эти события породили легенды, но само восстание не могло дать отпор насилию со стороны государства, отдавшего войскам приказ действовать «безжалостно» и «уничтожать банды повстанцев», хотя для этого потребовался артиллерийский обстрел пролетарских кварталов[313]. Во время Московского восстания погибла примерно тысяча человек, причем многие из них были мирными жителями, не принимавшими непосредственного участия в сражениях. Это было лишь первым ответом со стороны государства: вскоре последовали массовые аресты, избиения подозреваемых (включая подростков— и мальчиков, и девочек), казни без суда и ссылки в Сибирь. По всей стране проходили военные «карательные экспедиции» в целях задержания и наказания подозреваемых в подрывной деятельности, а также устрашения местного населения путем публичной демонстрации безжалостного насилия. Многие историки при истолковании этих репрессий используют термин «террор». А мы знаем, что террору для его эффективности требуется как можно более широкая огласка. Восстание вбило клин между либералами и радикальной улицей. За ним тянулась долгая история страха перед отсталостью толпы и страха перед улицей с ее опасностями. Либералы обвиняли социалистов в том, что те обманывали толпу несбыточными обещаниями и повели ее на «бойню»[314]. Но большинство историков считает, что массы были не просто одураченными жертвами: улице, вышедшей из-под всякого контроля, были присущи высокий уровень независимости и глубокое желание подняться на борьбу против мира как такового, какой бы тщетной ни была эта попытка[315].

Революционная улица, 1917 год