Великая русская революция, 1905–1921

Когда правительство в августе 1914 г., после начала войны, ввело запрет на потребление алкоголя, многие восприняли это как «чудо», способное преобразить городскую публичную жизнь[316]. На самом же деле серьезных изменений не произошло. Вообще говоря, кабаки превратились в чайные, а на улице стало меньше пьяных. Но вместе с тем незаконное распитие алкоголя, включая ядовитые суррогаты, в огромных масштабах происходило подпольно. Продолжали существовать привычные повседневные городские развлечения: театр, кино, цирк, спорт, увеселительные парки, кафе и ночные заведения. Остались и знакомые «ужасы жизни» (как любили называть их газеты): грабежи, хулиганские «выходки», нарушающие закон «дети улицы», драки между бандами, ссоры в кабаках, кончающиеся насилием, проституция, ранения и гибель людей под колесами трамваев и автомобилей, самоубийства в общественных местах[317].

Но вместе с тем на улице все заметнее ощущалось дыхание войны. Экономические трудности, сопровождавшиеся инфляцией, нехваткой продовольствия и других товаров, вызывали рост напряженности. Люди сталкивались с проблемами при попытках купить даже то, на что у них еще были деньги. Лавки рано закрывались или совсем прекращали работу из-за отсутствия хлеба, сахара, мяса и других товаров первой необходимости. За тем, что еще оставалось в продаже, выстраивались очереди. Простые горожане кое-как перебивались, проводя на улицах долгие часы в поисках лавок с продовольствием, стоя в очередях (сообщалось, что трудящимся женщинам Петрограда приходилось проводить в хлебных очередях по сорок часов в неделю)[318], попрошайничая, разбирая деревянные изгороди на дрова и бурча на богатых. Выросло число уличных преступлений, особенно совершавшихся детьми рабочих, которых выгоняли на улицу и толкали на воровство «голод и полная безнадзорность» – отцы у многих из них были на фронте, а матери работали или были заняты поиском еды[319].

Уличные настроения вызывали обеспокоенность у властей. В первые недели 1917 г. тайные агенты полиции, селившиеся среди пролетарского населения столицы, докладывали о тревожных признаках: о забастовках, о предприятиях, закрывавшихся ввиду того, что рабочие не могли трудиться из-за голода и были вынуждены заниматься поиском еды, о проводившихся вблизи предприятий митингах, на которых ораторы жаловались на высокие цены, нехватку продовольствия и неспособность правительства справиться с ситуацией, о распространении листовок и прокламаций подрывного содержания, о случайных уличных демонстрациях, о нападениях на продуктовые лавки и прочие заведения и об отдельных случаях нападений на полицию и казаков. Даже обычная песня об уличных грабежах, кражах, хулиганстве и самоубийствах сейчас казалась этим агентам предвестьем новых, более страшных бед – хотя они лишь в условиях войны и открытого недовольства начали понимать, что повседневное социальное насилие со стороны бедноты всегда было выражением недовольства и гнева, пусть не направленных ни на что конкретно, но имевших скрытые политические корни. Особое беспокойство у полицейских агентов вызывали настроения среди трудящихся женщин: «эти матери, изнуренные бесконечным стоянием в очередях и столько настрадавшиеся, глядя на своих голодающих и больных детей, возможно, гораздо ближе к революции, чем гг. Милюков, Родичев и Ко. [вожди либеральной Конституционно-демократической (Кадетской) партии], и, разумеется, намного более опасны»[320].

После того как в феврале пало самодержавие, улицы Петрограда, Москвы, а вскоре после этого и городов по всей стране превратились в праздник единства и солидарности: незнакомцы обнимались и целовали друг друга (по словам многих – «как на Пасху»), владельцы кафе и лавок предлагали демонстрантам угощение и места для отдыха, люди цепляли на одежду красные банты, а на улицах и площадях шли непрерывные торжественные шествия, благодарственные молебны и «праздники свободы» (проводившиеся в первую очередь в провинциальных городах)[321]. Даже похороны павших «борцов за свободу» превращались из поводов для выражения скорби и гнева в праздники единства[322].

Беспорядок и даже хаос, царившие на улицах в эти первые «дни свободы», не слишком соответствовали романтическому сюжету о мирной революции, вдохновлявшейся общенациональным классовым единством. Виктор Шкловский, писатель и литературный критик, находившийся тогда в Петрограде в качестве инструктора запасного броневого дивизиона, так описывал сцены, увиденные им на улицах в первые часы и дни революции: