Великая русская революция, 1905–1921

Авторы-марксисты, считавшие современный город колыбелью пролетарской революции, принимали и город, и улицу. Страдания бедноты истолковывались как одна из сторон исторического процесса, в ходе которого наихудшие аспекты современной жизни диалектическим образом породят новое счастливое будущее. Ожидалось, что «сознательные пролетарии» смирятся с «шумным и суровым» миром современного города как с «зародышем новой жизни»[292], с «бурлящим центром, в котором собираются армии освобождения, ведущие борьбу за новый мир»[293]. Более того, для молодого провинциала или крестьянина, впервые оказавшегося в большом городе с его уличным шумом и людским разнообразием, со светом фонарей, с звуками заводских гудков, во всем этом дионисийском кипении жизни скрывалось что-то захватывающее. Городская революция «кружила голову и пьянила», как выразился один пролетарский поэт[294]. Но даже рабочие, разделявшие марксистские взгляды на историю, не могли не заметить темной стороны: города и улицы как «жестокой пропасти», ненасытного «вампира», «водоворота» распутства и пошлости, «проклятого места», отмеченного печатью «силы, жестокости и крови» и населенного «бездушной» и чужой «толпой»[295]. Истина, познаваемая на опыте, как всегда, была «многоликой».

Революционная улица, 1905 год

В первые месяцы революции 1905 г. либеральные обозреватели, вдохновляясь своими собственными желаниями и надеждами, выражали безграничное восхищение дисциплинированностью представителей «народа» в качестве публичных фигур. В качестве типичного примера можно сослаться на напечатанный в июне 1905 г. в «Русском слове» репортаж о забастовочном движении, еще с мая охватившем промышленный город Иваново-Вознесенск (центр текстильного производства неподалеку от Москвы, который нередко называли «русским Манчестером»). Эти массовые забастовки выявили «воспитанность» «нашего рабочего», сохраненную им несмотря на тяготы жизни. Несмотря на то что на улицу вышли десятки тысяч людей, рабочие вели себя «сознательно», «разумно», «спокойно» и «корректно»[296]. На протяжении 1905 г. уличная жизнь драматически изменилась: постоянно шли забастовки, демонстрации и митинги наряду с беспрестанными разговорами о грядущей «новой свободе», равноправии и демократической власти. Современникам казалось, что «общественное мнение» неожиданно «выросло»: это был уже не «малый ребенок, которого прежде можно было успокоить грошовыми конфектами». Оно «встало во весь свой огромный рост и на грошовые конфекты ответило смехом»[297]. Однако постепенно этот поразительный и дерзкий рост начал ужасать элиту. Мятежную толпу на улицах, как и обычную толпу, начали описывать такими эпитетами, как «темная», «невежественная», «дикая» и «звероподобная»[298].

Для общественной жизни было характерно новое ощущение самоуверенности, наиболее ярко давшее о себе знать на протяжении «дней свободы» после Октябрьского манифеста, когда люди вели себя так, будто никакой власти и законов не осталось – именно этого и опасался Николай II, подозревая, что уступки могут быть восприняты как признак слабости и вызвать еще большее неповиновение. В больших и малых городах по всей империи улицы были полны демонстрантов, в то время как парки, площади, школы, университеты, театры и прочие общественные пространства захватывались для проведения митингов – как разрешенных властями, так и нет. Жизненно важной общественной сферой в ряду новых отношений стал и мир печати. Уже существовавшие издания игнорировали цензуру, а новые либеральные и радикальные газеты множились «как грибы». Особенно поразительным был расцвет и широчайшее распространение политического юмора. В эти месяцы возникли десятки сатирических журналов, нередко приобретавших широкий круг читателей не только при помощи подписки, но и благодаря уличным продажам. Они высмеивали правительство и политических лидеров, проявляя не меньше нравственной распущенности и циничной иронии при осмеянии старых и известных «язв» городской общественной жизни – убийств, насилия, изнасилований, самоубийств и хулиганских «уличных выходок», – а также рекламных объявлений, разговоров, «подслушанных» на улицах, ночной жизни, торговли, кинотеатров, моды, секса, нищих и пьяных. Если сатира, как выразился автор влиятельного русского словаря, представляет собой «осмеяние слабости и порока», то уличная политика давала обильный материал и для того, и для другого[299].