Великая русская революция, 1905–1921

Психология улицы волновала всех. Как и в прежние годы, городские газеты громко сетовали на грубость, невежество, хамство и жестокость толпы – старые проблемы отныне подавались как угроза для новой свободы. Опасность казалась особенно серьезной на плебейских окраинах больших и малых городов, где наблюдатели находили слишком мало политического сознания, но при этом слишком много «неразберихи» и «невежества». Как указывал в мае один журналист, жителям этих мест была нужна вовсе не помощь в организации «уличных митингов», которых и так проводилось слишком много, а хорошая школа того, «что такое свобода и как ее нужно понимать»[336]. Корреспондент меньшевистской «Рабочей газеты» так описывал свои впечатления от массового митинга в Кронштадте (городе и военно-морской базе на острове поблизости от Петрограда): толпа «еще недавних рабов» мечтала о мире без богатых и бедных, без человеческих страданий и без войн – и эти наивные мечты сочетались с жаждой «мести самой суровой, самой беспощадной». Но какой будет реакция этой «неопытной» толпы, – задавался вопросом автор, – «когда [она] увидит, что еще и берегов этого царства не видно», что впереди все еще ждет долгий и трудный путь, на котором придется «вынести страшные бури, перенести много поражений и разочарований»?[337]

Одной из самых тревожных форм уличного насилия в 1917 г., свидетельствовавшей о том, каким образом граждане из низших классов воспринимают насилие и реагируют на него, были самосуды. Это – сельский обычай с давней историей, применявшийся в первую очередь против воров и прочих преступников, в которых видели угрозу для сплоченности и жизни деревенской общины. Роль самосуда в городе в то время резко усилилась в ответ на колоссальный рост уличной преступности, неэффективность полиции и судейской власти. Хотя городской уличный самосуд представлял собой уже не карательное насилие, основанное на традиционных деревенских нормах и организованное крестьянской общиной. Он осуществлялся разношерстной плебейской толпой, спонтанно собиравшейся ради этой конкретной цели, а затем рассеивавшейся.

Подобные акты самосуда обычно начинались с поимки подозреваемого в воровстве и его избиения, после чего следовали импровизированные дебаты о дальнейшем наказании, отказ выдать подозреваемого полиции в том случае, если она прибывала на место происшествия, и, наконец, жестокие побои или казнь. Этот «суд улицы», как выражались некоторые, был неизменно суровым, так как улица, как утверждалось, не знает «иных действий, как убивать до смерти»[338]. Случаи спонтанного уличного правосудия на протяжении 1917 г. участились и сделались более свирепыми, к середине лета превратившись в банальное событие – уже представляя собой не «исключительный, единичный случай, а… повседневное явление». Журналисты полагали, что многие городские обыватели всей душой поддерживают толпу, так как они тоже порицают рост преступности и боятся его[339]. К началу осени правосудие толпы обратилось уже и против лавочников, подозреваемых в укрывательстве хлеба и других продуктов: и когда жертвами самосудов становились лавочники-евреи, это могло вылиться в еврейский погром[340].

Советы присоединили свой авторитетный голос к многим другим голосам, предупреждая, что самосуды идут вразрез с истинным смыслом свободы и создают угрозу для революции[341]. Левые журналисты объявляли самосуд одним из аспектов варварства, охватывавшего общество: «Люди ожесточены, люди безмерно нервны сейчас, – указывал в сентябре автор «Газеты-копейки», – вследствие тяжелых условий жизни»[342]. Некоторые говорили о том, что стимулом к самосудам и другим проявлениям публичного насилия служит глубокая «ярость»[343]. И либеральных, и социалистических критиков беспокоило то, что подобные «дикие расправы» (этим выражением описывались и проявления насилия со стороны черносотенных толп) указывают на какие-то мрачные глубины народного духа. Максим Горький, в декабре 1917-го оглядываясь на прошедший год, предупреждал о той угрозе, которую создают самосуды для революции, в том числе и для «пролетариата у власти». Он описывал типичный случай, произошедший в том году: толпа в Петрограде поймала на рынке вора, избила его, а затем устроила голосование о том, что с ним сделать – утопить в ближайшем канале или застрелить. Большинство высказалось за то, чтобы утопить. Но вору удалось кое-как выплыть и вылезти на берег, и тогда его застрелили. «Вот как судит демократия своих грешников», – саркастически комментировал Горький, используя распространенный термин, которым обозначали революционные городские массы, вступившие в союз с левыми радикалами. Но такая ментальность улицы, – указывал Горький, – представляет собой диаметральную противоположность подлинному духу пролетарской революции, призванному изменить «звериный русский быт» и привнести свет «справедливости, разума, красоты» «во тьму народной жизни»[344].