Великая русская революция, 1905–1921

Мы можем интерпретировать это насилие по-иному— бросая в прошлое взгляд историка, свободный от тревоги и страха тех, кто испытал на себе эти события, и более-менее не зараженный их конкретными предрассудками и стремлениями. Историк Цуйоши Хасегава считает, что насилие плебейской толпы отражает в себе распад социального строя и сплоченного сообщества. Он указывает, что даже мимолетная солидарность толпы представляет собой лишь недолгий момент единства в условиях фрагментации и отчуждения. Возможно, поступки толпы служили выражением гнева и ярости, а возможно, ненадолго позволяли ей ощутить свою силу, но в них было больше страсти, чем целенаправленности, и они почти никак не способствовали преодолению социетального распада или чувства своего собственного отчуждения[345]. Современники определяли «настроение» улицы как «жуткое», особенно во время потрясений и свобод 1917 г. Но свирепое уличное насилие, будь оно направлено и против обладателей привилегий, и против воров и хулиганов, не имело никакого отношения к разуму и гармонии. Эти поступки невозможно истолковывать и как простое «сопротивление» власти и тем более как изъявление солидарности с делом революции. Тем не менее даже преступность может содержать в себе смутно осознаваемое стремление к справедливости, пусть и отягощенное социальным недоверием, гневом, неуверенностью и страхом. И все это следует учитывать при попытках понять, что означала революция для улицы.

Активисты-марксисты ожидали, что промышленный пролетариат проявит больше сознательности, дисциплинированности и разума, чем обычная плебейская «толпа». В 1917 г. рабочие часто поступали именно так, как ожидали и надеялись марксисты. В каком бы городе империи ни проходили первомайские демонстрации, они словно бы служили образцом дисциплины и позитивного настроя рабочего класса. Многотысячные шествия объединяли всех рабочих, вне зависимости от их занятия и профессии, политических наклонностей, национальной, религиозной и этнической принадлежности – все «объединились в одну братскую семью под общим знаменем социализма»[346]. На предприятиях рабочие проводили тщательно организованные митинги, использовали профсоюзы и фабрично-заводские комитеты, с тем чтобы усилить коллективный надзор и надсмотр (получивший название «рабочего контроля») над повседневными управленческими решениями – такими как штрафы и правила работы, – а иногда и над вопросами найма и увольнения, а при необходимости прибегали и к организованным и дисциплинированным забастовочным действиям, направленным на повышение заработной платы, улучшение условий труда и защиту уже завоеванного. В то же время рабочие могли быть и слабо дисциплинированными. Они насаждали на предприятиях собственный вариант уличного правосудия, хватая самых ненавистных цеховых мастеров и управляющих, сажая их в тачки, выливая им помои на голову, выкрикивая списки их прегрешений и вывозя их в тачках на улицу. Порой такие фабричные самосуды были менее ритуализованы: рабочие обходились тем, что избивали таких начальников – бывало, что очень сильно и даже до смерти.

На улице рабочие тоже выражали все большее недовольство и гнев перед лицом возрастающей нехватки продовольствия, роста цен и закрытия предприятий из-за дефицита сырья или топлива, а также борьбы нанимателей с «анархией» в трудовых отношениях: те разрывали трудовые соглашения, отказывали в выполнении новых требований и объявляли локауты, прежде чем рабочие успевали начать забастовку. Некоторые промышленники открыто выражали надежду на то, что «костлявая рука голода» окажет на рабочих благотворное влияние[347]. В свою очередь рабочие начинали чувствовать, что борьба на предприятиях не даст решения повседневных проблем, с которыми сталкивались они и их семьи. Пролетариат все больше и больше приобретал облик «толпы», по мере того как рабочие группами выходили на улицы в поисках спрятанных запасов продовольствия, нередко нападая на тех, кого подозревали в спекуляции и в сокрытии продуктов. К концу лета подобные «уличные действия» стали более распространенными, чем забастовки и прочие формы борьбы на предприятиях[348]. Либералы и социалисты призывали рабочих проявить умеренность, «ответственность» и заботу об «общем благе». Но эти призывы все чаще оставались без внимания или, по крайней мере, были обращены к разочарованным и нетерпеливым[349].