Великая русская революция, 1905–1921

К лету пролетарскую улицу охватило недоверие почти ко всякому обладателю власти и высокого статуса, доходящее до грани ненависти. Эти настроения можно назвать «классовым сознанием», и терминология классовой борьбы, несомненно, повсеместно использовалась в выступлениях рабочих, хотя их классовый язык в равной мере носил как аналитический, так и эмоциональный характер. Такие слова, как «буржуазия», «капиталист» и «империалист», имели широкое хождение при предъявлении элитам обвинений в эгоизме и своекорыстии – собственно говоря, эти прегрешения превратились едва ли не в определяющие признаки данных социальных категорий. Соответственно, эта классовая терминология применялась не только в отношении промышленников и прочих владельцев средств производства, но и всякого, кого считали противником интересов рабочих. Слово «буржуазия» приобретало все более уничижительный смысл и активно использовалось при объявлении врагами всех обладателей привилегий, всех выступавших против борьбы рабочих и даже политических лидеров, чьи обещания, сделанные в феврале, так и остались невыполненными. К осени инородность этой «буржуазии» в широком смысле подчеркивалась еще сильнее: теперь они были ни много ни мало как «враги народа» и «изменники», «предавшие» Россию, революцию и свободу[350]. Разговоры о радикальных различиях между «нами» и «ими», «низами» и «верхами» становились все более повсеместными и решительными.

Русские рабочие в 1917 г. были знакомы со словарем марксистской интеллигенции и с готовностью говорили о своем «классовом сознании» и необходимости бороться с «контрреволюционной империалистической буржуазией». При этом все большее число рабочих проникалось радикальным большевизмом, видя в нем единственный способ положить конец политике «соглашательства демократии» с буржуазным правительством[351]. Но за этим выученным словарем скрывались более грубые и эмоциональные формулировки, как мы видим из сочиненного после «июльских дней» «письма ко всем гражданам» от рабочих громадного Путиловского завода в Петрограде:

…умираем и мы здесь: в беспросветном отчуждении от завидной радости, того довольства и той культуры, которой пользуется, не далеко от нас… богатое, «образованное» меньшинство. Где же справедливость? Где результаты крови и жизни павших в революции братьев? Где новая жизнь… Граждане. Обновленная жизнь не хочет ждать. Логикой совершающихся событий неумолимо толкает она революционный народ на улицы вперед… Граждане. Взгляните с доверием на поднимающиеся от земли черные и дымящие трубы. Там у их подножия, создавая для Вас новые ценности, нужные Вам, – страдают и мучаются такие же люди, как Вы, в неволе у усовершенствованной и самой свирепой эксплуатации. Медленно там зреет классовое самосознание. Копится в сердцах ненависть и любовно пишутся на кровавом знамени ласковые условия другой жизни для всего человечества[352].

Умеренные из левого лагеря неистово критиковали большевиков за то, что те раздували «революцию на улице» соблазнительными лозунгами, эксплуатировавшими настроения толпы[353]. Однако желание каким-либо образом выбраться из сложившейся затруднительной ситуации разделялось всеми.

«Сколько бы речей ни было произнесено, – всего за несколько дней до большевистского восстания писал некто Скиталец, регулярно осуждавший большевиков за их лживые обещания и раскольническое поведение, – им не остановить пагубного распада, и события, развивающиеся в единственном зловещем направлении, неизбежно придут к своему логическому и неотвратимому завершению».