Великая русская революция, 1905–1921

Русский писатель Иван Бунин – сначала испытывавший робкую симпатию к левым, а затем пришедший к активной поддержке антибольшевистских белых сил, в начале 1918 г. бродил по улицам Москвы, прислушиваясь к тому, что он назвал «зверской, истерической и пьяной… „музыкой Революции“»[367]. Он записывал свои впечатления в дневнике. Сперва ему казалось, что «кругом нечто поразительное: почти все почему-то необыкновенно веселы – кого ни встретишь на улице, просто сияние от лица исходит». Но кое-кто уже испытывал ужас – причиной которого были как неважные перспективы на повседневное выживание, так и смысл и направление текущих событий. «Батюшка… Куда ж нам теперь деваться?» – с тревогой спрашивала у писателя старуха, остановившая его на улице[368]. Такое же беспокойство быстро охватило всю верхушку общества. Такие люди, как Бунин, опасались выходить из дома не только из-за физического страха перед преступностью, но и из-за общественных настроений: «Я теперь всеми силами избегаю выходить без особой нужды на улицу, – услышал Бунин в середине марта 1918 г. от одного из друзей. – И совсем не из страха, что кто-нибудь даст по шее, а из страха видеть теперешние уличные лица»[369].

Улица представала в оценках и ощущениях не только как сфера беспорядка и безобразия, но и как «царство мрачнейшей нужды» – этот взгляд, возможно, приблизит нас к повседневному опыту обывателей, чьи лица было так невыносимо видеть другу Бунина. В первые месяцы 1918 г., прежде чем были закрыты последние несоветские газеты и журналы, журналисты описывали отчаяние городской толпы, чье присутствие и характер определяло облик улицы: безработных, бездомных, нищих, сирот, хулиганов, пьяных, преступников, спекулянтов, проституток и людей, занятых отчаянным поиском еды и топлива. Чувствовалось, что преобладающим настроем на улице был «страх перед завтрашним днем»[370].

Как язвительно заметил один репортер, даже уличные часы свидетельствовали о развале и безобразии: все московские часы показывали разное время, и ни одни из них не шли правильно, из чего следовало, что «новые времена прислали нам новое время – время как вопрос»[371]. Убежденные революционеры не теряли веры в «будущее… [которое] помогает терпеть настоящее»[372]. Однако большинству людей, судя по всему, было слишком трудно не замечать безобразие текущего момента или находить утешение в мыслях о будущем.