Великая русская революция, 1905–1921

Во время Гражданской войны городские улицы в еще большей степени стали «царством» беженцев и бездомных (включая многочисленных беспризорных детей), нищих и преступников, а также людей, продающих свои пожитки или обменивающих их на еду. Люди разбирали на дрова изгороди и даже части зданий. Антисанитария в сочетании с недоеданием способствовали распространению инфекционных болезней – особенно тифа. Повседневный опыт большинства людей определяла жестокая борьба за выживание. Многие покинули большой город с царившим на его улицах отчаянием. К 1920 г. Петроград лишился более чем двух третей своего населения в 1917 г., а Москва – половины. Россия претерпевала «деурбанизацию» – как определял один известный ученый это испытание опустошением. Состоятельные люди бежали за границу или перебирались в те районы страны, которые находились под контролем белых армий. Более тревожным в глазах революционеров-марксистов было разложение городского рабочего класса – их социальной основы. Многие рабочие ушли в Красную армию или во власть. Но намного большее их число вернулось в родную деревню, «сбежав от голода», как признавал в 1921 г. Ленин[373]. Что же касается тех рабочих, которые остались в умирающих городах, то их повседневная жизнь подчинялась инстинкту выживания. Время и силы тратились уже не на профсоюзную, советскую или партийную работу, а на поиски еды. Активисты сетовали на утрату «гражданского духа» у рабочих и на их «усталость» от политики. Если рабочие и участвовали в каких-либо коллективных начинаниях, то преимущественно по месту жительства – главным образом, в отрядах по борьбе с уличной преступностью. Даже рабочие, имевшие работу, трудились меньше: прогулы достигли беспрецедентного уровня, поскольку рабочие не могли выполнять порученных им дел из-за болезни, а чаще – из-за необходимости продавать все, что удавалось, на городских рынках или отправляться в близлежащие деревни, чтобы покупать или выменивать продовольствие. Более того, многие рабочие тратили время, занимаясь мелкой торговлей на полулегальных и нелегальных рынках вместо работы на промышленных предприятиях. У себя на заводах и фабриках рабочие присваивали сырье и занимались в часы работы тем, что изготавливали товары для обмена на еду: например, рабочие металлургических заводов делали подсвечники, топоры, ломы и примитивные печки – или просто расхищали такие вещи, как гвозди и строительные материалы. В особенно плачевной ситуации находились женщины: те из них, кто принадлежал к привилегированным классам, не получали продовольственных карточек; женщины-работницы, которым посчастливилось остаться на работе, днем трудились ради ничтожного заработка, а по вечерам шли на поиск еды и топлива. Согласно одной газете типичный рабочий превращался из пролетария в простого горожанина, обывателя, «человека улицы». А марксистское представление о сознательности обывателя было недалеко от истины: «К черту всех [политиков], – так якобы говорил типичный обыватель. – Мне подойдет любой, кто меня накормит»[374].

Резюмируя жестокие факты, историки описывают городскую общественную жизнь в годы Гражданской войны такими выражениями, как «социальный хаос», «примитивизация» и «ожесточение»[375]. Революционный «скачок из царства необходимости в царство свободы», похоже, поначалу привел страну в глубины нового и еще более мрачного царства необходимости. Революционеры, возможно, смирялись с этой необходимостью, усматривая в ней ход исторического прогресса и разрушение старого, неизбежно предшествующее созданию нового. Писатель и активист Виктор Серж изображал такое мышление в романе, в основу которого был положен его личный опыт, полученный во время революции и Гражданской войны: «Мир нужно переделать. Для этого – победить, удержать, выжить любой ценой… Мы – только инструменты необходимости, которая увлекает нас, уносит, воодушевляет и, несомненно, пройдет по нашим телам… [Вот] магическое слово: „Надо“»[376]. Большинству людей верить в это было трудно. У правых эта ситуация порождала ярость и ненависть, подталкивая их к поиску языка, достаточно сильного для выражения этих чувств. Например, в одной из дневниковых записей за май 1919 г. Бунин нашел подходящие слова у историка Сергея Соловьева, описывавшего кровавое и опустошительное «Смутное время», через которое Россия прошла в XVII в.: «Дух материальности, неосмысленной воли, грубого своекорыстия повеял гибелью на Русь… У добрых отнялись руки, у злых развязались на всякое зло… Толпы отверженников, подонков общества потянулись на опустошение своего же дома под знаменами разноплеменных вожаков, самозванцев, лжецарей, атаманов из вырожденцев, преступников, честолюбцев…»[377]