Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

Эта вера в лучшее – и есть то, что побудило отца в самом начале этой истории написать мне о сыне, которому диагностировали шизофрению. «Каждый раз, когда мне говорят, что шизофрения – это неизлечимое заболевание, я спрашиваю: “Почему же Сюзанна Кэхалан этого избежала?”», – написал он в следующем письме. Даже когда состояние его сына ухудшилось, он продолжал верить, что произойдут какие-то изменения. И я восхищаюсь этим.

Эта надежда важнее всего. Одна женщина рассказала мне о своем странствии по индустрии психического здоровья вместе с ее сыном, которому диагностировали шизофрению. После того как он начал слышать голоса в подростковом возрасте, ему предложили лишь длинный список препаратов, которые, казалось, больше вредили, чем помогали, потому что медицина настаивает, что лекарства от шизофрении не существует. «Если бы я согласилась с этим общепринятым мнением и поверила, что моему сыну никогда не станет лучше, я бы утратила всякую надежду», – объясняет она. Вместо этого они перепробовали все остальное: ортомолекулярное лечение, которое включало высокие уровни витамина В, а также энергетическую медицину, магниты и «шапочки с драгоценными камнями», которые передавали энергию в тело. Она встречалась с шаманами и холистическими психиатрами, выходила на связь с мертвыми предками, накачивала сына растительными эссенциями, пыталась удалить из тела медь и купила устройство, защищающее от «э-смога», то есть электромагнитного излучения. Некоторые люди, услышав этот список, могут подумать, что она полностью потеряла связь с реальностью. Но мне так не кажется. Я думаю, что она ищет варианты, выходящие за рамки обычного выживания, ищет ответы, которые помогли бы ее сыну стать счастливым и здоровым. Она продолжает заниматься этим и сегодня. Может ли кто-то из нас ее за это осудить?

Я верю во всю шумиху вокруг нейронауки. И я верю, что мы разгадаем тайны разума.

Я отказываюсь затыкать уши и продолжать верить, что все мы живем в мире, где каждый ищет своего доктора Наджара. Я видела достаточно людей, подобных той женщине, чья жизнь стала полем битвы с психическими заболеваниями, и говорила со многими родственниками, поддерживающими своих близких, страдающих психическими расстройствами, чтобы не учитывать связь между мечтами о будущем и реальностью настоящего.

Мне слишком хорошо известно, что я одна из тех, кому повезло. Моя история – ярчайший пример того, что бывает, когда новейшие методы диагностики нейронауки встречаются с лечением в наиболее подходящих условиях. Истории помогают нам верить больше, чем любые данные и годы тщательных исследований. Вера – это пьедестал, на котором стоит великая медицина.

Знаю, что эту роскошь могут позволить себе немногие из нас, и все же я выбираю верить. Хотя с болью осознаю, что мы следовали ужасными дорогами пустых и фальшивых обещаний прошлого, подстрекаемых плохой наукой и слепым высокомерием, я все еще полна оптимизма.

Да, я скептически отношусь к новым методам лечения или исследованиям, которые обещают тот или иной прорыв, но я твердо верю, что случившееся со мной – найденное лекарство от того, что было «заключено в разуме», – может случиться с каждым. Я видела, как это происходит на протяжении многих лет, пока путешествовала по стране, говоря об этом с людьми, но также я слышала и множество душераздирающих историй о том, как медицина не справилась.

Я верю во всю шумиху вокруг нейронаук. И я верю, что мы разгадаем тайны разума. Я верю, что мы соберем этот кажущийся невозможным пазл. Но также верю, что этот пазл слишком сложен для понимания человеческим умом.

Я все понимаю про самонадеянность, некомпетентность и провалы, но все еще верю, что психиатрия (и вся медицина) однажды будет достойна моей веры.

Я верю. Я верю. Я верю.

Эпилог

«Всякий раз, когда соотношение того, что известно, к тому, что должно быть известно, близится к нулю, – писал Розенхан, – мы склонны изобретать “знание” и предполагать, что понимаем больше, чем на самом деле. Кажется, мы не способны признать, что мы ничего не знаем».

В отличие от Розенхана я не хочу «изобретать знания» там, где их не хватает. Правда в том, что мне известно очень мало. Я знаю, что Дэвид Розенхан частично преувеличил и сфабриковал свою работу, результаты которой поднялись на один из самых высоких научных пьедесталов. Я знаю, что недостатки в работе Розенхана повлияли на Роберта Спитцера и создание DSM. Я знаю, что исследование повлияло, в том числе, и на закрытие психиатрических больниц. Я знаю, что опыт по крайней мере одного псевдопациента соответствовал выводам Розенхана, и я знаю, что еще один им не соответствовал. Я не знаю, почему он так и не закончил свою книгу, почему он больше ни разу не поднимал эту тему и что он думал по поводу своей работы. Я могу предположить, но не могу знать наверняка.