Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

Все перенесенное вами определенным образом меняет мозг.

Терапия, принимающая во внимание культурное восприятие, называется методом открытого диалога. Он подразумевает создание глубокой общественной поддержки, которая, по словам врачей, в конечном счете позволит снизить применение антипсихотиков с учетом психотического опыта человека (звучит так, будто этот метод успешно сосуществовал с терапией в «Сотерии» и в Кингсли-холле Р. Д. Лэйнга). Открытый диалог переехал из своей родной Финляндии в больницу Маклина в штате Массачусетс, частную психиатрическую больницу № 1 в США. Я лично видела, как там применяют метод открытого диалога, и была поражена его простотой. К пациенту относились прежде всего как к человеку.

Лучшие в данной области являются экспертами именно в этом – в отношении к людям и выделении симптомов, которые не всегда просто отличить от других, более объективных медицинских показателей. Для этого требуются длительные встречи с пациентами, тщательное изучение истории болезни и доверительное отношение. Психиатрия в лучшем виде – это то, что нужно всей медицине: человечность, умение слушать и эмпатия. Но в худшем случае это приводит к страхам, осуждению и высокомерию. Итоговый вывод повторялся в моих беседах раз за разом: медицина в общем и психиатрия в частности настолько же загадочны и сентиментальны, насколько научны.

Вы наверняка слышали об эффекте плацебо, тиски которого так же сильны, как тиски психиатрии. Этот термин восходит к религиозному применению в псалме Placebo Domine «Буду угоден Господу», но к концу XIV века слово приобрело более негативную ассоциацию в стенах церкви, чтобы описать притворных плакальщиков, которым платят за посещение похорон, чтобы «спеть плацебо» об усопших. Спустя пять столетий это слово проникло в медицину, когда в 1772 году шотландский врач и химик Уильям Каллен дал своим пациентам горчичный порошок для лечения всевозможных недугов, понимая, что это обман, который именуется плацебо. После Второй мировой войны исследователи начали использовать сахарные пилюли для оценки действия «настоящих» лекарств. К 1960-м годам Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов установило двойное слепое плацебо[94] как золотой стандарт. И со временем оказалось, что эти вроде бы бесполезные приемы имеют значительное физическое воздействие на организм, хотя эти их эффекты часто рассматривались как побочные, часто мешающие одобрению препаратов. Сейчас мы знаем, что плацебо запускает сложные процессы нейромедиаторов – эндорфинов, допаминов, эндоканнабиноидов и других. Принимая физиологический раствор, который вы считаете морфином, ваш организм реагирует так, будто получил от шести до восьми миллиграммов препарата – эквивалент дозы, уменьшающей боль. У пациентов с болезнью Паркинсона высвобождается дофамин, которого может быть достаточно для контроля их непроизвольных движений, если они верят, что используют настоящий препарат L-дофа.

Можно даже усилить эффект плацебо при помощи среды, наполненной заботой и поддержой, когда пациент верит не только в препарат, но и доверяет врачу. Доктор Тед Капчук из Гарварда, возглавляющий исследования эффекта плацебо и терапевтических встреч, настаивает, чтобы врачи использовали силу плацебо в более открытой степени.

– В конечном счете речь идет о погружении в мир, где мы знаем, что о нас заботятся целители, и это самое главное, – рассказал мне доктор Капчук. – Каждое слово имеет значение, каждый взгляд имеет значение, каждое прикосновение имеет значение. Пять миллиграммов хорошего лекарства очень важны, но намного эффективнее принимать их, зная, что врач, медсестра или физиотерапевт тоже влияют на пациента.

Улучшить результаты лечения можно просто проводя больше времени с пациентом. В исследовании больных, страдающих кислотным рефлюксом, лечение общавшихся с врачом сорок две минуты было в два раза лучше, чем у тех, кто общался только восемнадцать минут. Чтобы отразить их очень важную роль в лечении, некоторые предлагают изменить название эффекта плацебо на «контекстуальное исцеление», «ожидание эффекта» или даже «эмпатическую реакцию».

Это заставляет меня вспомнить доктора Сухеля Наджара, который имел доступ к самым современным методам диагностики. Прорыв в моем лечении случился, только когда он присел на мою кровать, посмотрел в глаза и сказал:

– Я сделаю все, что смогу, чтобы вам помочь.

Моя семья и я поверили ему; и в глубине души я знаю, что выздоровела благодаря его теплоте и оптимизму.

Эта вера в медицину, в наших целителей, в наши диагнозы, в наши учреждения, в то, что Розенхан помог разрушить, а Спитцер помог исправить, в споры по поводу DSM-5 и страшные истории о местах лишения свободы еще больше пошатнулись. Вера – вот что утратила психиатрия. И именно она нужна ей, чтобы выжить.