Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

Его гибкий ум проявился и в изучаемых им предметах: он писал работы по анализу сновидений, гипнозу и актуальным общественным вопросам, таким как мотивация «Freedom Riders» – группы белых и черных защитников гражданских прав, которые отправлялись на автобусах на юг США, чтобы бороться с расовой сегрегацией. Он повторил экперимент Стэнли Милгрэма 1963 года, показавший, как далеко готов пойти испытуемый, чтобы выполнить поступающие приказы. Милгрэм создал поддельный электрошокер с переключателями от 15В до «XXX». Последнее означало, что напряжение будет настолько высоким, что может убить человека. Результаты исследования Милгрэма ошеломили весь мир: волонтеры готовы поражать незнакомцев электрическим током только потому, что их попросили (в примере Милгрэма 70 % испытуемых дошли до уровня XXX) – тревожный звонок для послевоенных лет. Сын восточноевропейских евреев Милгрэм вырос в тени холокоста, так же как и Розенхан. Они оба всегда держали это в голове. «Многие из нас заинтересованы в продолжении вашей работы, – писал Розенхан Милгрэму в 1963 году. – Излишне сказать, что мы понимаем все значение обнаруженного вами феномена».

Нынешняя страсть Розенхана, финансируемая Национальным институтом психического здоровья, – изучение просоциального поведения детей, включающая их «немотивированную заботу о других». Он называл это своим «поиском ценностей». Другими словами, вы становитесь плохим или хорошим человеком или же рождаетесь таким? Это был важнейший вопрос для социальных психологов того времени – один из тех, за которые ухватились Милгрэм со своим шокером, а затем Зимбардо с тюремным экспериментом.

Лаборатория Розенхана напоминала миниатюрный боулинг с марблами вместо обычных шаров. Он спланировал исследование так, чтобы можно было контролировать, выиграет ребенок или проиграет. Затем он документировал, как альтруистическое поведение ребенка, например жертвование денег на благотворительность, изменилось в зависимости от присутствия взрослых. Ассистентка Розенхана Беа Паттерсон вспоминает, как ее тошнило от его указаний говорить проигравшим детям, что они «дуралеи», зная, что результаты распределены случайным образом. Иногда проигрывающие дети плакали. Но чаще они жульничали, подсовывая маленькие булавки. Из-за этого неожиданного поворота Розенхан и Паттерсон обнаружили, что и жульничество, и выигрыш увеличивали вероятность того, что дети сделают пожертвование. Другие исследователи могли бы сдаться, но Розенхан, как хороший ученый, перевернул все с ног на голову и опубликовал другую, более интересную работу о роли уверенности в поведении мошенников – пример обратного сальто ума.

Его интеллектуальный диапазон был безграничен. Он посвятил много времени патопсихологии и написал два учебника по ней вместе со своим близким другом, психологом Перри Лондоном. Так он объяснил свой интерес в письме к другу и коллеге: «Патопсихология – до боли сложная область психологии. Она включает в себя биологию, химию и генетику. Она включает социальное восприятие и опыт любого из нас, испытывавшего депрессию, тревогу или что похуже. И я стою перед вызовом – привнести простоту и понимание в столь сложную сферу».

Результаты исследования Милгрэма ошеломили весь мир: волонтеры готовы поражать незнакомцев электрическим током только потому, что их попросили.

Но истинным талантом Розенхана было преподавание. У него была притягательная черта – умение находить к людям подход. Его баритон без труда наполнял переполненную аудиторию. Студенты называли это даром. Один из них вспоминал о способности Розенхана привлечь внимание группы из двух-трех сотен студентов энергичными лекциями, полными чувства, поэзии и случаев из жизни.

Неудивительно, что первый курс патопсихологии Розенхана стал таким хитом, что Суортмор предложил преподавать его расширенную версию. Жаль, что меня не было там тогда, чтобы послушать его в самый первый день. Вместо этого мне удалось отыскать несколько записей более поздних лекций. Из динамиков моего компьютера прогремел его глубокий и звучный голос, напоминающий Орсона Уэллса: «В этом весеннем семестре мы выясним, может ли разум быть понят через отклонения», – произнес он. Его талмудский ритм – то, как он растягивал слова, ставя паузы и интонации для драматичности, – должно быть, был выточен в молодости, проведенной в обучении на кантора[34]. Это был властный голос, который заставлял наклониться, сосредоточиться и слушать.

«Вопрос в том… Что такое отклонение?.. Для чего мы здесь? – спрашивал он. – Одно будет черным… Другое – белым. Но будьте готовы и к оттенкам серого».

Такие оттенки я себе и представить не могла.