Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

Но у работы под прикрытием в Хаверфорде были и свои серьезные минусы, в том числе вызванные этими причинами. Через три года, в 1972 году, медсестра Линда Рафферти подала на больницу в суд, разоблачив множество нарушений, включая гомосексуальное насилие со стороны пациентов, сексуальную эксплуатацию со стороны внештатных работников, пустые рецептурные бланки, подписанные врачами, в незакрытых ящиках для медсестер, оставленные для заполнения в выходные дни, хронические прогулы части медперсонала больницы.

Хотя заявления, подобные словам Рафферти, были крайне редки, это было трудное время для всех психиатрических больниц, находившихся в разгаре серьезных преобразований. В это же время по кровеносным сосудам пациентов потекли новые лекарства. Хлорпромазин (известный в Америке как торазин) тогда казался важнейшим открытием XX века. Он ворвался на американский рынок в 1954 году и к концу следующего десятилетия проник в большинство психиатрических клиник. Как выразился историк Эдвард Шортер, «торазин был первым препаратом, который сработал» и, по словам психиатра, психофармаколога и ярого критика фармацевтической индустрии Дэвида Хили, «широко упоминается как препарат, соперничающий с пенициллином за звание прорыва в современной медицине».

Хлорпромазин появился в результате счастливой случайности, после того как антигистаминные препараты протестировали на крысах и обнаружили, что им не хотелось лазить по канату, чтобы получить еду; французский военно-морской хирург Анри Лабори испытал препарат на пациентах хирургии и заключил, что тот обладает диссоциативным седативным эффектом. «Открывай меня, кому какое дело», казалось, таков был посыл. Тогда его коллеги спросили: «Почему бы не попробовать этот препарат на психически больных пациентах?»

Результаты оказались поразительными, хоть и не бесспорными. У значительного числа пациентов угасали наиболее выраженные позитивные симптомы шизофрении, включая галлюцинации, паранойю и агрессию. Журналистка Сьюзен Шихан описывает чудо торазина в своей книге 1982 года «Неужели на Земле нет места для меня?»[37]: «Тысячи агрессивных пациентов становились послушными. Те, кто раньше целыми днями кричал, теперь начали говорить сами с собой. Стало возможно улучшить обстановку в палатах: вместо деревянных скамеек появились стулья, а на окнах повесили занавески. Когда-то считавшиеся смертельно опасными бритвы и спички стали давать пациентам – теперь они могли сами бриться и закуривать собственные сигареты, не нанося вреда себе или другим и не сжигая больницу дотла». К 1969 году фармацевтические компании добавили другие похожие лекарства под такими торговыми названиями, как компазин, стелазин и галдол, и в этом же году Розенхан начал исследования под прикрытием. Год спустя антипсихотики уже приносили американской фармацевтической промышленности $116,5 млн в год (сегодня эта сумма эквивалентна $780 млн).

Так началась современная эра психиатрии, зависящей от препаратов. Может, психиатрам и не удалось найти и определить «вместилище безумия», но теперь хотя бы появился способ его лечить, где бы оно ни находилось. Вскоре последовали и другие прорывы: открытие антидепрессантов, литий от биполярного расстройства и милтаун от тревоги. Хотя еще было мало известно о химии мозга (депрессия все еще рассматривалась многими как «гнев, направленный внутрь», обсессивно-компульсивное расстройство как «задержка психосексуального развития в анальной стадии», а шизофрения как результат поведения властных матерей), психиатрия теперь имела арсенал препаратов и свой язык – так-то, онкология! – что придало ей легитимность как истинной медицинской специальности. Позже, с появлением более глубокого понимания химии мозга, изменилась и наша терминология. У нас развилась шизофрения из-за дофаминового расстройства. Мы были подавлены из-за катехоламинового расстройства (позже серотонинового дисбаланса), а тревожное состояние появлялось из-за расстройства серотониновых рецепторов. Все это идеально вписывалось в науку, и общественность восприняла такое новое понимание наших умов и мозгов. С ним пришли и новые ошибочные диагнозы. Разные препараты стали лечить разные состояния (нейролептики вроде тропазина назначали людям с шизофренией, нормотимики вроде лития – при маниакально-депрессивном расстройстве, антидепрессанты прописывали тем, у кого была депрессия). Диагностические ошибки вдруг стали что-то значить. Крайне важное значение диагнозу стали предавать не только врачи и пациенты, но и страховые и фармацептические компании.

Тогда его коллеги спросили: «Почему бы не попробовать этот препарат на психически больных пациентах?»