Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

Розенхан прошел мимо ярко освещенного застекленного сестринского поста, также известного как «клетка» и постоянно закрытого на замок, – места, откуда персонал мог наблюдать за дневной палатой, не взаимодействуя с пациентами.

Здесь он почувствовал ароматы сладкого кофе, сигаретного дыма, аммиака и недержания мочи, характерные для дневных палат. Подбежавший пациент заковал Розенхана в тесные цепкие объятия. Как только медсестра помогла ему освободиться, она усадила Розенхана за стол. Его присутствие (свежая кровь!) несколько оживило обстановку.

– Сукин сын!

– Членосос!

– Да я просто леща ему дал!

Вот некоторые обрывки фраз, которые удалось записать Розенхану, пока он ждал. Диагноз большинства пациентов – такой же, как и Розенхана, шизофрения. Кто-то неподвижно сидел и смотрел в одну точку, как мужчины в коридоре; другие расхаживали, бормоча что-то себе под нос, потрясывая кулаками или крича. Один ординатор психиатрического отделения, впервые увидев такую сцену в 3-Ю, воскликнул: «Да во что же это я ввязался?»

Розенхан просидел на месте два часа, пока голод и нужда усиливались вместе с нарастающим чувством собственной незащищенности, не позволяющим пошевелиться, – позже он назовет это «окаменением». Он понял, что абсолютно беззащитен. Его мысли были об одном и том же: «Где умыться или принять душ? Что эти люди здесь делают? Как они проводят время? Здесь есть телефон? Я могу позвонить жене и детям? Когда я увижу врача? Когда мне вернут одежду?»

«При всем здравомыслии и опыте, при всем том, что я лучше других знал, во что ввязывался, я был ошеломлен до ужаса», – писал он позже.

Кто-то, наверное санитар, дал Розенхану тарелку холодного желеобразного рагу, чашку теплого молока и апельсин. Розенхан уставился на все это с отвращением, не предполагая, что апельсин здесь – редкое лакомство. Ценным было все съестное, изготовляемое за пределами больницы.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Записи медсестер: 07.02.69: ночью пациент не выказывал особых жлб [жалоб]. Видимо, хорошо спал.

В 6:30 завыла пожарная сигнализация.

«НУ ЖЕ, УБЛЮДКИ, ПОДЪЕМ!»

С этих слов началось первое утро Розенхана.

Он ужасно спал. Звуки отделения удерживали Розенхана в состоянии «бей или беги». Сон, наконец, пришел под утро, но длился только до тех пор, пока его не разбудил яркий сон о разоблачении. Теперь, при свете дня, у него появилась возможность изучить обстановку. Стальные прутья кроватей, окна без штор, голые бежевые стены, металлические тумбочки на бежевом кафельном полу, странные тела в одинаковых кроватях.

Снова: «НУ ЖЕ, УБЛЮДКИ, ВЫЛЕЗАЙТЕ ИЗ ПОСТЕЛЕЙ!»

Соседи Розенхана зашевелились, приподнимаясь с кроватей, как при замедленной съемке. Розенхан отвел глаза, чтобы не вторгаться в утренние ритуалы этих незнакомцев, но он был слишком испуган, чтобы не следить за их движениями краешком глаза. Он ничего не знал о них, кроме имен, которые им выкрикивали. Почему они здесь? Они совершили что-то противозаконное? Они опасны? Один из его соседей, Дрейк, сошедший с ума, потому что нюхал клей, взял свою зубную щетку и прошел мимо койки Дэвида, приветливо махнув рукой. «Он знал, что я наблюдаю», – писал Розенхан.

Он переместился в уборную. Вокруг шутили и толкались. Розенхан отошел, ошеломленный запахом. Унитазы были забиты. Босоногие пациенты маршировали по этой грязи, жалуясь наблюдавшему за ними равнодушному санитару. В этой неразберихе ему удалось пробиться к раковине с двумя кранами. «В зеркале я увидел бородатого мужчину с опухшими глазами, – пишет он в неопубликованной книге. – И внутри я был таким же – изможденным».

В столовой Розенхан, не знавший о местных ритуалах приема пищи, наблюдал за остальными и копировал их плавные движения: взять пластиковый поднос, взять салфетку, постепенно двигаться с очередью, взять блюдо, положить его на поднос, сделать шаг влево, повторить. За стойкой стояли три женщины, не позволявшие пациентам брать больше, чем положено.

«Где умыться или принять душ? Что эти люди здесь делают? Как они проводят время? Здесь есть телефон? Я могу позвонить жене и детям? Когда я увижу врача? Когда мне вернут одежду?»

– Эй, только одно масло! – сказала одна.

– Возьмешь новую чашку, когда допьешь эту, – сказала другая.

– Ну-ка уйди оттуда!

– Десерты тебе нельзя – испортят зубы.

Розенхан сел за стол и вдруг понял, что забыл взять столовые приборы и апельсин. Но он был слишком испуган, чтобы вернуться в очередь, – снова пришло «окаменение».