Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

Тем временем в больнице решили, что Розенхан уже достаточно здоров, чтобы ходить по территории без сопровождения, и предоставили ему привилегии («в рекордные сроки!» – как писал он). Теперь он мог участвовать в мероприятиях, ходить на прогулки и пользоваться телефоном. Также он смог посещать спортзал, где «не мог отличить многих пациентов от персонала». Тот пустой страх, который он испытывал в присутствии «иного» пациента, исчез.

После спортзала он зашел в здание рядом со столовой. Он ждал, когда откроют двери, и прогуливался туда-сюда, чтобы скоротать время.

– Нервы? – спросил санитар Фауст.

– Скука, делать нечего.

Поведение Розенхана стало самоисполняющимся пророчеством: он был сумасшедшим, потому что ходил; и ходил, потому что был сумасшедшим. Хотя было много причин для ходьбы, например, откровенная скука. Но диагноз влияет на каждое взаимодействие, каждое движение и даже каждый шаг.

Позже тем же утром он подслушал разговор в уборной. Один из санитаров брил пациента, который морщился от холодной воды и тупого лезвия у своей шеи.

– Слушай, может, вода и холодная, но это все, что можно сделать, – сказал санитар.

Розенхан рассмеялся. Это все, что можно сделать?

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

Записи медсестер: 13.02.69. 20:30: пациент возвращается после дневных визитов. [Заявил, что хорошо провел время.]

Больница временно отпустила Розенхана на «собеседование». Но я думаю, он весь день провел с Молли и детьми. Никаких записей ни в дневнике, ни в книге об этом дне нет.

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Записи медсестер: 14.02.69: пациент отпускается под опеку жены.

8:35

Уходить не так-то просто.

Имел ли он в виду, что ему было не так просто выбраться оттуда, или же речь шла о преодолении мешавшего ему психологического барьера? До конца непонятно. В своих последних заметках из отделения Розенхан ударился в лирику о пациентах и новых друзьях (сложно сказать, было ли это преувеличением, сказано всерьез или же просто для облегчения своего ухода): «Такое чувство, будто я бросаю друзей. В товариществе униженных и оскорбленных успех одного человека воспринимается другими как беда».

К полудню заметки Розенхана стали еще отчаяннее. Доктор, который должен был его выписать, опаздывал, из-за этого он мог не успеть выписать Розенхана до выходных. И тогда он остался бы в заточении еще на три дня. Розенхан курил, курил и курил, стараясь держать свои нервы под контролем. Он боялся, что любой признак беспокойства или агрессии может продлить госпитализацию.

Все получилось как в кино – доктор Майрон Каплан прибыл, когда время уже истекало. Убедившись, что Розенхан может вести машину и «обращаться с деньгами», доктор Каплан отпустил его под опеку жены в суровый мир за стенами больницы. Доктор Каплан рекомендовал ему обратиться в поликлинику и назначил «химиотерапевтическое лечение» (ныне устаревший термин для психофармакологической медицины), оставив Розенхану диагноз, назначение и кое-что еще.

Никто не сомневался в действиях врача и не задумывался, какой эффект это может оказать на человека с уже пошатнувшейся психикой. Психиатр был королем.

Обратите внимание, что речь не шла о том, что Лури вылечился – никто не «излечивался» от психического заболевания, – у него была ремиссия, как в случае с раком на начальных стадиях выздоровления. Болезнь всегда может вернуться, и угроза возобновления остается как пятно от пота, которое нельзя вывести.

Примерно во время первой госпитализации Розенхана исследователи изучали стигматизацию психических заболеваний. В Древней Греции слово «стигма» означало клеймо, которое ставили на рабах в знак их унизительного статуса, – самоисполняющееся пророчество, идущее извне (от окружающего мира) и изнутри (от собственного чувства стыда). В своей статье Розенхан писал: «Психиатрический ярлык обладает собственной жизнью и собственным влиянием. Как только сложилось мнение, что у пациента шизофрения, она у него и остается… Ярлык преследует человека и после выписки с ни на чем не основанными ожиданиями, что он снова будет вести себя как шизофреник».