Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

Пусть врачу будет хорошо? Кто придумал эту психушку? «Доктора существуют, чтобы их надували», – писал он. Розенхан с трудом представлял уровень манипуляции, необходимый пациенту, чтобы избежать взаимодействия с системой, и как далеко в этом можно зайти. Другой пациент, тоже Дэвид, привел пример, как играть в эту игру: «Если я и захочу покончить с собой, то не скажу об этом психиатру, а не то он оставит меня здесь, – сказал он. – И тогда, когда я выйду, я смогу делать все, что захочу». Еще один пациент – Пол с диагностированной шизофренией, который госпитализировался и выписывался годами, считал так: «Нужно сотрудничать, если хочешь выбраться отсюда. Просто сотрудничай. Не говори, чего ты хочешь».

Воскресенье 09.02.69. 13:45

У меня депрессия, как будто я вот-вот заплачу. Один дурацкий плаксивый момент, и будет потоп. Учитывая то, что в отделение я поступил «нормальным», моя грусть не была задана моей ролью.

Позже, после возвращения с ужина в дневную палату, он наткнулся на враждебно настроенного мистера Харриса.

– У вас есть минутка, мистер Харрис? – спросил Розенхан.

– Разве я не велел тебе убираться и не приставать ко мне? – спросил Харрис.

Розенхан видел, как сам он бежит от взаимодействия и «ведет себя как пациент». Дэвид Розенхан – профессор, который никогда бы не позволил никому (никому!) разговаривать с собой в подобном тоне, но Дэвид Лури – пациент, стыдливо опустивший голову. Он пошел в уборную, умыл лицо и зацепился за свое отражение в зеркале. В этот раз он увидел в нем не изможденного пациента. Розенхан увидел мужчину средних лет в ботинках и белой рубашке (помятой, да). Это осознание вывело его из ступора: он был похож на профессора, ученого, интеллектуала. Точно так же, как судья узнал повадки леди в Нелли Блай, никакие изношенные ботинки или побитые молью рубашки не могли замаскировать суть Розенхана. Стало ясно, что Харрис, должно быть, по ошибке принял его за психиатра, и личный разговор побудил санитара произвести впечатление на Розенхана, который, как ему казалось, выше по иерархии. Иллюзия рассеялась, когда медсестры все рассказали. Розенхан вспомнил выражение лица Харриса – абсолютное смущение – и почувствовал себя оправданным. Харрис решил, что я вменяем. Но облегчение было мимолетным.

Розенхан умолял о телефонном звонке – нужно узнать, как семья, но медсестры были непреклонны. У него еще не было права на телефонные разговоры. Здесь все раздавали неохотно и постепенно: сначала звонки, потом прогулки по территории больницы, затем дневные пропуски и, в конце концов, ночные пропуски – до тех пор, пока не отправляли в открытое здание в стиле Осмонда или не выписывали. Розенхану все еще требовалось доказать, что он способен ответственно пользоваться телефоном. «Тогда я стал фантазировать, что бьюсь в дверь, пытаясь ее сломать». Он представлял, как расхаживает с деловым видом в их темной клетке. «Вы думаете, что я настоящий пациент? Ну уж нет! Я в здравом уме! Я притворялся, чтобы попасть в больницу ради своего исследования. На самом деле я не Дэвид Лури, а Дэвид Розенхан, профессор психологии!»

«Нужно сотрудничать, если хочешь выбраться отсюда. Просто сотрудничай. Не говори, чего ты хочешь».

Но грезы всегда заканчивались так же, как и у Блай, напрасно пытавшейся убедить врачей в своей адекватности. Медсестра всегда спрашивала: «И часто вам кажется, что вы Дэвид Розенхан?»

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Записи медсестер: 10.02.69: пациент спокойно сотрудничает. Днем были посетители. Пока никаких жалоб.

На пятый день Розенхан проснулся в отвратительном настроении. Санитар ругался на пациента, потому что тот слишком долго принимал душ. «Начинаю злиться», – пишет он. Когда Дэвид, спотыкаясь, добрался до уборной, он увидел, что вчера вечером ручки двери отвинтили, разрушив даже малейшую иллюзию уединения, и «злоба продолжила расти». В тот день в столовой давали блинчики. Звучит лучше, чем было на самом деле. Розенхан попросил у женщин на раздаче немного сиропа, и те отправили его к санитару, который в одиночестве ел в дальней части столовой.

Розенхан попросил его передать единственный кленовый сироп.

Санитар ответил:

– Сиропа нет. Придется обойтись желе.

Розенхан уставился на потоки коричневой жидкости, обрушившиеся на его блинчики, которые уже тонули в сиропе.

Он так разозлился, что чуть не выпалил: «Мы что, по-вашему, слепые?» Но успел остановить себя, вспомнив, что гнев, даже оправданный, здесь воспринимается как признак болезни, нарушения.