Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Молотов 23 июня заявил Шуленбургу: «Разрешение бессарабского вопроса не терпит дальнейших отлагательств. Советское правительство все еще старается разрешить вопрос мирным путем, но оно намерено использовать силу, если румынское правительство отвергнет соглашение. Советские притязания распространяются и на Буковину, где проживает украинское население»[654]. Буковина была новым словом в советско-германских отношениях – в пакте она не упоминалась. Теперь, когда Румыния становилась стратегическим союзником Германии, отдавать СССР все новые ее части немцы не хотели. Тем более, что передача Буковины СССР позволяла РККА еще сильнее приблизиться к румынским нефтеносным районам Плоешти. Инструктируя Шуленбурга, Риббентроп писал: «Претензии советского правительства в отношении Буковины – нечто новое». В Буковине, которая прежде принадлежала Австрийской империи, живет много немцев. «Полностью симпатизируя урегулированию бессарабского вопроса, Имперское правительство, вместе с тем надеется», что удастся «разрешить этот вопрос мирным путем». Еще бы. Если СССР начнет бомбить нефтяные вышки, это ударит прежде всего по германской экономике. Поэтому Риббентроп обещает надавить на Румынию со своей стороны, и приказывает Шуленбургу: «Пожалуйста, еще раз подчеркните господину Молотову нашу большую заинтересованность в том, чтобы Румыния не стала театром военных действий»[655].

Шифротелеграмма наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова полпреду СССР в Румынии А. И. Лаврентьеву с текстом заявления правительства СССР правительству Румынии о передаче Советскому Союзу Бессарабии и Северной Буковины. 27 июня 1940. [АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 319. Д. 2194. Л. 89–90]

Позиция Германии была доведена до сведения Молотова, который ответил, что «Буковина остается последней недостающей частью единой Украины»[656]. Для советского руководства было важно, чтобы в руках Германии и ее союзников не оставались места компактного проживания украинцев, где можно было бы создать украинский националистический антисоветский центр. Поэтому 26 июня Молотов скорректировал позицию: претензии СССР распространялись только на северную часть Буковины. Риббентроп указал послу в Румынии сообщить министру иностранных дел Румынии: «Во избежание войны между Румынией и Советским Союзом мы можем лишь посоветовать румынскому правительству уступить требованиям советского правительства»[657].

В тот же день, 27 июня, румынский посол сообщил Молотову, что его правительство готово приступить к дружественным переговорам. Однако советский премьер разочаровал «дружественных» румын – разговаривать не о чем, румынские войска должны немедленно покинуть Бессарабию и Северную Буковину. Поздно вечером румынское руководство согласилось уступить. Уже на следующий день РККА вошла в Бессарабию и Буковину, двигаясь по маршрутам, которые планировались как направления ударов; 29 июня были заняты переправы на Пруте с тем, чтобы отнимать у проходящих румынских войск имущество, «отобранное» у местного населения (а заодно и «излишки» у тех, кто решил бежать из советизируемой Бессарабии).

Оборотной стороной советских успехов стал фактический переход Румынии, Венгрии и Болгарии под итало-германское покровительство – этот регион был включен в систему Венского арбитража. Как только началось вторжение Германии в Бельгию и Нидерланды, Венгрия выдвинула требование к Румынии вернуть две трети Трансильвании. 10 июля Германия и Италия сообщили Венгрии, что поддерживают претензии к Румынии[658]. Венгерско-румынские переговоры зашли в тупик, венгры предъявили Румынии ультиматум – или уступки, или вторжение венгерской армии 28 августа. Румыния срочно обратилась за заступничеством к Германии. Риббентроп согласился провести второй Венский арбитраж (первый арбитраж делил Чехословакию). Разумеется, обе стороны должны были подчиниться решению арбитров беспрекословно. Те согласились, и 30 августа арбитраж вырезал из Трансильвании кусок, который был передан Венгрии.

Вопреки пакту, Германия не проконсультировалась об этом с СССР. После того, как Советский Союз согласовал с немцами свои претензии к румынам, это было невежливо, и 31 августа Молотов недовольно заявил об этом Шуленбургу. Впрочем, это не было еще принципиальным разногласием, а своего рода ответной шпилькой за германский протест против советских претензий на Буковину.

В это время накапливались и другие разногласия, носившие скорее тактический характер – о небольшой спорной территории, которую СССР стремился выговорить Литве (и в январе 1941 года добился своего), регулирование движения по Дунаю и др.