Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Мао приехал, чтобы заключить новый советско-китайский договор, который стал бы актом признания его режима. Еще в феврале 1949 года его проинформировали о позиции Сталина: «Мы считаем советско-китайский договор о Порт-Артурском районе неравноправным договором». Он был заключен с Чан Кайши, и «с приходом к власти китайских коммунистов обстановка меняется в корне». Это касалось и КЧЖД. Когда СССР откажется от привилегий, будет согласовано с коммунистами Китая[1144].

Теперь же на встрече в Москве Сталин осторожно уговаривал Мао сохранить старый договор, ведь он увязан с Ялтинскими решениями. СССР может вывести войска из Порт-Артура и даже заинтересован в этом, но следует подождать заключения мирного договора с Японией. Мао формально соглашался с сохранением войск и советского присутствия на КЧЖД, и даже с сохранением договора 1945 года[1145]. Но если Мао уедет с пустыми руками, то зачем приезжал? Зубы подлечить?

Мао опасался вернуться ни с чем и раздражался, тем более что после беседы 16 декабря о нем будто забыли. В действительности же, в это время в советском руководстве шел пересмотр позиции по Китаю. Четырежды с 19 по 30 декабря и десять раз со 2 по 20 января Сталин вызывал к себе Молотова. Очевидно, обсуждалась и ситуация на Дальнем Востоке. КНР не признавался Западом, висела угроза недопуска его на мирную конференцию с Японией, росла напряженность на Корейском полуострове, развертыванию международной кампании против военного присутствия империалистов в Азии мешали советские права на Порт-Артур. В итоге было принято решение отказаться от договора 1945 года. 22 января 1950 года Сталин встретился с Мао, чтобы сообщить новое решение: с КНР будет заключен договор, заменяющий неравноправный советско-китайский договор 1945 года. Мао Цзэдун выразил радость по поводу этого решения и высказался за постепенность ухода СССР из Порт-Артура, Даляня и КЧЖД[1146].

Молотов принял активное участие в подготовке советско-китайского договора 14 февраля 1950 года. Он сопровождался секретным протоколом по поводу особых прав СССР в бывшей Маньчжурии и Синьцзяне и сохранения прежних привилегий на несколько лет. Характерно, что, редактируя коммюнике о подписании договора, Сталин вычеркнул упоминания о Синьцзяне и Маньчжурии, а также обо всех, кроме себя и Вышинского, участниках переговоров с советской стороны, включая Молотова[1147].

Решение об отказе от советско-китайского договора 1945 года в наши дни вызывает критику. «Советское правительство, Сталин добровольно и даже по своей инициативе отдавали все, что СССР получил по договору и соглашениям, подписанным с правительством Китайской Республики по договору 14 августа 1945 года, имея в виду огромные имущественные права России, которые были отняты Японией и за возвращение которых СССР вступил в войну против Японии в 1945 г.»[1148], – возмущался в своих воспоминаниях советский дипломат А.М. Ледовский. Мнение о непрактичности сталинского решения разделяют и некоторые историки[1149]. Но согласие советского руководства пойти на встречу китайским национальным чаяниям было куда прагматичнее, чем империалистическая «реалполитик». Если бы Советский Союз держался за прежние привилегии, это не могло дать ничего, кроме возникновения советско-китайского конфликта на десятилетие раньше. Стоило ли держаться за базы на территории, где все порты теперь были к услугам советского флота? А вкладываться одной рукой в строительство китайской промышленности, чтобы другой взимать плату за совладение КЧЖД? И как объяснить, что СССР продолжает пользоваться правами, нарушающими суверенитет Китая, если он теперь – братский?

Еще один вопрос, о котором Мао договорился с Вышинским во время визита в Москву – энергичная борьба СССР за предоставление представителям КНР места Китая в ООН, которое пока продолжали занимать посланники окопавшегося на Тайване Чан Кайши. С 13 января 1950 года советский представитель в ООН Я. Малик стал бойкотировать работу Совета Безопасности, пока там присутствуют делегаты «гоминьдановской клики», а не «народного Китая». Эта кампания бойкота затянулась, что будет иметь для советской внешней политики тяжелые последствия – Вышинский потерял контроль за событиями в Совбезе. Вышинский, который не был так тесно связан с созданием ООН, как Молотов, не ценил эту организацию и спокойно рассуждал о том, что советский бойкот «фактически ведет дело к развалу ООН». Молотов, в свою очередь, настаивал, что необходимо провести эту кампанию как можно быстрее. По его предложению КНР уже 19 января сообщила Ли о назначении своего представителя при ООН[1150]. Но маневр Молотова не удался – полномочия представителя КНР не были признаны, и бойкот Совбеза со стороны Малика продолжился.