Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Но согласия никакого не было, и я увидел, что добиться правильного решения от членов Президиума ЦК не удастся. В Президиуме же съезда мы пока этот вопрос не ставили, пока не договорились внутри Президиума ЦК. Тогда я выдвинул такое предложение: „Идет съезд партии. Во время съезда внутренняя дисциплина, требующая единства руководства среди членов ЦК и членов Президиума ЦК, уже не действует, ибо съезд по значению выше. Отчетный доклад сделан, теперь каждый член Президиума ЦК и член ЦК имеет право выступить на съезде и изложить свою точку зрения, даже если она не совпадает с точкой зрения отчетного доклада“. Я не сказал, что выступлю с сообщением о записке комиссии. Но, видимо, те, кто возражал, поняли, что я могу выступить и изложить свою точку зрения касательно арестов и расстрелов»[1417]. Хрущев здесь умалчивает, что к этому времени доклад уже был готов и напечатан, так что решение выступить с ним не было результатом его мучительных размышлений в ходе съезда. Возмущение Молотова, Ворошилова и Кагановича вызвало не само предложение зачитать доклад о «культе личности» (оно уже было принято на пленуме ЦК), а то, что с ними не согласовали текст этого доклада. Рассказывает Каганович: «XX съезд подошел к концу. Но вдруг устраивается перерыв. Члены Президиума созываются в задней комнате, предназначенной для отдыха. Хрущев ставит вопрос о заслушивании на съезде его доклада о культе личности Сталина и его последствиях. Тут же была роздана нам напечатанная в типографии красная книжечка – проект текста доклада…

Трудно было за короткое время прочесть эту объемистую тетрадь и обдумать ее содержание, чтобы по нормам внутрипартийной демократии принять решение. Все это за полчаса, ибо делегаты сидят в зале и ждут чего-то неизвестного для них, ведь порядок дня съезда был исчерпан»[1418]. Каганович, как и Хрущев, вспоминает дело так, будто Хрущев предложил дополнить повестку внезапно. Известные нам сегодня документы показывают, что вопрос о докладе обсуждался две недели перед съездом, и впечатления о спорах перед съездом и во время него смешались в памяти двух мемуаристов. Это объяснимо. Но все вспоминают, что зачтение доклада оказалось к концу съезда под вопросом. Вероятно, под предлогом несогласованности доклада Молотов и Ворошилов поставили вопрос о его снятии с повестки, после чего и произошел демарш Хрущева о готовности выступить с докладом от своего имени.

Каганович вспоминал, что они с Молотовым возражали против оглашения доклада сейчас, на последнем заседании съезда. Нужно потом созвать пленум, где принять взвешенное решение. А сейчас «мы просто не можем редактировать доклад и вносить нужные поправки, которые необходимы. Мы говорили, что даже беглое ознакомление показывает, что документ односторонен, ошибочен. Деятельность Сталина нельзя освещать только с этой стороны, необходимо более объективное освещение всех его положительных дел, чтобы трудящиеся поняли и давали отпор спекуляции врагов нашей партии и страны на этом.

Заседание затянулось, делегаты волновались, и поэтому без какого-либо голосования заседание завершилось и пошли на съезд»[1419].

Добившись выступления на съезде с докладом, в который члены Президиума ЦК не могут внести поправки, Хрущев одержал важную победу. Предварительное обсуждение доклада выхолостило бы его сокрушительную тональность. К тому же Хрущев закрепил за собой роль главного обличителя «культа личности», поставив защитников Сталина в позицию обороняющихся. Кто защищает Сталина от критики, тот пытается скрыть собственную роль в проведении репрессий.

Н. С. Хрущев выступает на ХХ съезде КПСС. 1956. [Из открытых источников]