Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

«Гром среди ясного неба» разразился 1 декабря 1934 года. В Ленинграде бывший партийный работник Л. Николаев убил Кирова. Молотов вспоминал: «Я был в кабинете у Сталина, когда позвонил Медведь, начальник Ленинградского ОГПУ, и сказал, что сегодня в Смольном убит товарищ Сергей. Сталин сказал в трубку: „Шляпы!“»[433] Немедленно была сформирована группа высших партийных руководителей, которая под строжайшей охраной выехала в Ленинград. Перед отъездом лидеры партии написали и оперативно приняли проект постановления Президиума Верховного Совета о борьбе с терроризмом. Исследователь А. Кирилина считает, что «его авторами владело одно чувство – ярость»[434]. Добавим – и страх. Дела о терактах теперь следовало вести ускоренным порядком. Если открыт сезон охоты на вождей, то кто следующий? В окончательной версии указа, принятой 5 декабря, но датированной 1 декабря, когда он собственно и был написан, объявлялось, что дела о терроризме будут слушаться без участия сторон и даже подсудимых. Как в Гражданскую войну.

Сталин, Молотов и Ворошилов допросили Николаева. Молотов вспоминал о нем: «Замухрышистого вида, исключен из партии… Обыкновенный человек. Служащий. Невысокий. Тощенький»[435]. Николаев утверждал: «Все это я подготовил один, и в мои намерения никогда я никого не посвящал». На допросе 1 декабря убийца объяснил свои мотивы: «оторванность от партии… мое безработное положение и отсутствие материальной помощи со стороны партийных организаций». Николаев надеялся, что его выстрел может «стать политическим сигналом перед партией, что… накопился багаж несправедливых отношений к живому человеку со стороны отдельных государственных лиц». Отдельных лиц, а не системы. Николаевым владело отчаяние. Он был тем самым безработным, которых в СССР официально не существовало с 1930 года. В своем письме к Политбюро накануне покушения Николаев писал: «Для нас, рабочего люда, нет свободного доступа к жизни, к работе, к учебе… Везде, где я только желал через критику принести пользу дела… получал тупой отклик… Я прошу предоставить мне в первую очередь и в самом ближайшем времени санаторно-курортное лечение, но если нет этой возможности, то я должен бросить веру и надежду на спасение». В своем «политическом завещании» («Мой ответ перед партией и отечеством») Николаев писал: «Как солдат революции, мне никакая смерть не страшна. Я на все теперь готов, а предупредить этого никто не в силах. Я веду подготовление подобно А. Желябову… Привет царю индустрии и войны Сталину…»[436] Это был бунт доведенного до отчаяния маленького человека, вечного персонажа российской истории и литературы.

Николаев – маленький человек из партийной среды. Он типичен и этим страшен. Таких выброшенных на обочину неуравновешенных и обиженных людей миллионы, это – целый социальный слой, и каждый его представитель может оказаться смертельно опасным. Сигналы об этом социальном явлении партийное руководство получало давно[437]. Но как быть, если вокруг тебя ходят тысячи обездоленных людей с пистолетами, полученными во время Гражданской войны? И как признать, что все происходящее – результат твоей политики, с одной стороны, и цепь трагических случайностей – с другой. Гораздо логичнее поверить в то, что убийство высокопоставленного товарища организовано влиятельными заговорщиками, которые угрожают и самим Сталину и Молотову.

Если Сталин в дальнейшем доказывал, что Киров пал жертвой заговора троцкистов, то Троцкий сразу же стал намекать, что заговор организовал Сталин. Эту версию затем принял Хрущев. Причем версия Троцкого обосновывалась теперь с помощью аргументов Сталина – охрана Кирова была так плохо поставлена, что тут явно не обошлось без сознательного попустительства убийце.

Гибель чекиста Борисова при аварии автомашины 2 декабря, когда его везли на допрос, подлила масла в огонь. Заметание следов! И если сейчас доступные факты позволяют склоняться к версии о трагической случайности[438], то в декабре 1934 года поверить в нее Сталин и Молотов не могли. И не поверили.

Где искать заговорщиков, Сталин знал хорошо и соответствующим образом сориентировал следствие. В окружении Николаева быстро нашлись бывшие зиновьевцы – благо всего десять лет назад почти все коммунисты Ленинграда были зиновьевцами. Сами арестованные молодые коммунисты, среди которых были и знакомые с Николаевым люди, и незнакомые, отрицали причастность к убийству.

В это время вся страна погружалась в траур. В прощальных церемониях скорбные речи соединялись с требованиями мести. Тон задавали члены Политбюро, и не в последнюю очередь Молотов. Стремление раздавить террористическую гадину было искренним – Вячеслав Михайлович вполне мог считать, что и сам находится на мушке. На склоне лет Молотов говорил: «Достаточно было убить Сталина, еще двух-трех, и все могло рухнуть»[439]. Среди этих «двух-трех», был и он сам. Убийство Кирова вообще имело политический смысл лишь как часть более широкого заговора с целью устранения также Сталина и Молотова.