Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Подтягивать, шпынять начальников по цепочке сверху вниз – без этого бюрократическая экономика двигаться не может. Грозно гаркнули, хлеб обеспечили, теперь подписываем подготовленную аппаратом телеграмму Шеболдаеву, возглавляющему Азово-Черноморский крайком – о неудовлетворительном производстве тракторных запчастей. Как раньше о неправильном увольнении агронома Петрова в том же краю[420]. Конечно, невозможно вместить в голову Молотова, Сталина, Кагановича и Жданова всю информацию обо всех посевах, обмолотах, агрономах и запчастях, с которыми что-то не так. В большой стране все время с чем-то что-то не так. Но именно высшие начальники в этой системе имели полномочия принимать окончательные решения по любому поводу, и неутомимый разросшийся бюрократический аппарат высматривал, суммировал, готовил решения и подавал на высочайшую подпись. А верховные бонзы бегло просматривали, иногда вникали, иногда нет, и подписывали или откладывали на дальнейшее изучение. Так бюрократический аппарат работает практически везде. Но только в СССР от его решений зависела почти вся жизнь людей огромной страны, потому что почти все, что не управляется партией и государством, было запрещено.

Телеграмма В.М. Молотова председателю Северо-Кавказской РКИ В. Ф. Ларину в связи со снятием с работы агронома Петрова. [РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 143. Л. 54]

В середине 30-х годов работа хозяйственного аппарата стала более ритмичной, Молотов уже мог перекладывать все больше обязанностей на своих заместителей и других хозяйственных руководителей. Так, руководство Экономическим советом переходило в руки Микояна, что он объяснял, в частности, тем, что «Сталин занимал Молотова на всяких совещаниях, часто вызывал к себе, одним словом – держал около себя»[421].

В 1935 году Молотов выступил с инициативой отказаться от карточной системы, 5 августа Сталин ответил ему: «Насчет полной отмены в этом году промышленных и продовольственных карточек ты, конечно, прав. Это дело надо довести до конца»[422]. Для такой рыночной меры требовалось предварительно сбалансировать цены, и 20 сентября за подписями Молотова как председателя Совнаркома и Кагановича как секретаря ЦК вышло постановление: «Начиная с 1 октября: а) Снизить цены на печеный хлеб, муку, зерно, крупу, макаронные изделия, рис и низкие сорта кондитерских изделий, б) Одновременно ввести единые цены на мясо и мясопродукты, рыбу, сельди, картофель, ликвидировав пайковое снабжение по этим продуктам»[423].

В. М. Молотов в рабочем кабинете. [РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1601. Л. 9]

Помимо профильных экономических задач Вячеслав Михайлович все глубже вникал в проблемы внешней политики. Сталин обсуждал их с ним еще в 20-е годы, теперь же Молотов должен был выступать по международным темам как глава правительства. Разумеется, его доклады готовились при участии НКИД, но председатель Совнаркома определял акценты, согласовывая их со Сталиным. Ему нравилось. Прочитав проект международной части доклада Молотова на сессии ЦИК в январе 1933 года, Генеральный секретарь написал: «Вышло хорошо. Уверенно-пренебрежительный тон в отношении „великих“ держав, вера в свои силы, деликатно-простой плевок в котел хорохорящихся „держав“ – очень хорошо… Пусть „кушают“…»[424] Так под влиянием Сталина формировался фирменный дипломатический стиль Молотова.

Как глава правительства Молотов контролировал и развитие культуры. Возвращая ее к классицизму, в советском варианте именовавшемуся «социалистическим реализмом», Молотов, как, впрочем, и Сталин, следовали не только своим личным, довольно обывательским предпочтениям, но и ориентировались на вкусы масс. Сталинское руководство использовало искусство и литературу как средство патриархальной стабилизации общества на основе традиционных ценностей. Советский человек должен быть примерным семьянином, самоотверженным тружеником, ему чужды любые вольности, будь то идейные или сексуальные. Характерен такой вклад Молотова в культуру, о котором он сам вспоминал: «Я был на выставке Веры Мухиной, когда она сделала свою знаменитую скульптуру „Рабочий и колхозница“. Они у нее были голые. Наверное, не очень здорово, когда стоит голая пара с серпом и молотом в руках… Я попросил их все-таки одеть»[425].