Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Михаил Николаевич Тухачевский. 1930-е. [Из открытых источников]

А тем временем арестованные ранее военные давали все новые показания[470]. Способы следствия сегодня вызывают споры. Поначалу было очень рискованно просто выбивать нужные показания – ведь следователям еще не было известно, чем все кончится, а подследственных могли показать влиятельным руководителям. Что как они начнут демонстрировать синяки и раны? Так что трудно поверить, что Тухачевского и других высших руководителей армии сразу после ареста принялись избивать рядовые следователи, а те расплакались и признались в том, чего никогда не делали.

В течение недели 22–29 мая были арестованы Тухачевский, Якир, Уборевич, Эйдеман. Первые итоги операции Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович и Микоян обсуждали 29 мая. На следующий день было принято решение об отстранении от должности начальника Главного политического управления Гамарника, и 31 мая тот сводит счеты с жизнью. Почему? Ведь накануне с ним беседовал Блюхер и вроде бы уговаривал главного политрука принять участие в суде над арестованными. Если Гамарник был уверен в невиновности арестованных, стоило принять участие в суде, во всем разобраться. Если Гамарник был обычным сталинистом – тем более. Не заметил заговора? Плохо, конечно. Но и Ворошилов проглядел. Он еще в мае не верил, что Тухачевский виновен, в чем признавался на расширенном заседании Военного совета 1–4 июня. Но Ворошилов не застрелился. Не считал себя причастным к раскрытому заговору, не боялся, что на суде вскроются компрометирующие его обстоятельства. Ворошилов торжественно заявляет, что понял свою ошибку и готов действовать: предстоит «проверить и очистить армию буквально до самых последних щелочек… может быть, в количественном отношении мы понесем очень большой урон»[471].

Климент Ефремович Ворошилов. 1938. [РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 1. Д. 448. Л. 28]

Ситуация становится более понятной, если принять, что все это и для Сталина было неожиданностью. На заседании Военного совета Сталин говорил: «Почему мы так странно прошляпили это дело? Сигналы были. В феврале был Пленум ЦК. Все-таки, как никак дело это наворачивалось, а вот все-таки прошляпили, мало кого мы сами открыли из военных»[472]. Странная оговорка – «мало кого мы сами». Если не «мы сами», то кто открыл?

Только предательство может обеспечить властям такую уверенность в виновности людей, на которых еще недавно рассчитывали. То, что произошло в мае – июне 1937 г. – это не превентивный удар по возможной в будущем военной оппозиции. Превентивные удары можно наносить иначе, более спокойно перемещая кадры. Сталин был большой специалист этого дела. А здесь – от перемещений 10 мая до ареста главного обвиняемого – менее двух недель.

В ночь на 12 июня Тухачевский, Якир и группа их подельников были расстреляны. Уже 20 июня было арестовано 980 офицеров, в том числе 29 комбригов, 37 комдивов и 21 комкор. У Сталина, Молотова, Кагановича и Ворошилова были основания опасаться недовольства отдельных военных на начальном этапе чистки партийных рядов. Однако если бы дело было только в этом, механизм репрессий в армии укладывался бы в планы февральско-мартовского пленума. Но события апреля – июня 1937 года наводят на мысль, что Сталин наносил не превентивный удар, а парировал внезапно обнаруженную смертельную опасность.

И это имело решающее значение для судеб страны. Чтобы обеспечить свою стратегию создания монолитного индустриально организованного общества, Сталин до апреля 1937 года методично проводил «антитеррористическую операцию», которая должна была завершиться разрушением кланов (прежде всего Ленинградского, Азово-Черноморского, некоторых отраслевых). Однако тотального уничтожения партийных кадров пока не требовалось. Враждебные силы были идентифицированы и взяты на прицел: бывшие оппозиционеры, лидеры нескольких партийных кланов.

Внезапная «угроза с тыла» привела Сталина и Молотова к выводу: оппозиционное движение организуется гораздо быстрее и шире, чем казалось, и даже неправовые методы НКВД не позволяют разоблачить врагов режима. Инстинкт самосохранения диктовал единственный выход – тотальный террор, кровавую чистку всех потенциально опасных групп, удары не по конкретным целям, а по площадям. Погибнут тысячи невиновных, но и заговорщики не выживут.

Решившись нанести «удары по площадям», Сталин вынужден был отказаться от многих старых планов. Задача разгрома целых блоков правящей элиты означала, что какое-то время некому будет управлять хозяйством страны (в условиях бюрократизации экономики это означало паралич). Чистка «зараженных» кадров армии, дипломатии, Коминтерна и разведки означала, что во внешней политике теперь придется вести себя гораздо осторожнее. Репутация СССР в среде западноевропейских интеллектуалов серьезно пострадала. Но внутриполитические ставки Сталина были важнее всех этих потерь.