Воспоминания. От службы России к беспощадной войне с бывшим отечеством – две стороны судьбы генерала императорской армии, ставшего фельдмаршалом и президентом Финляндии

Он заверил меня, что через два-три года от старого порядка ничего не останется, ни одного мандарина в Синьцзяне. Японцы никогда не будут играть в Китае ведущую роль, сказал он, но сейчас они могут быть полезны в качестве учителей и инструкторов, и нанимавшимся до сих пор европейцам их предпочитают просто потому, что они дешевле. Китаем должны управлять китайцы, но китайцы западной культуры.

Когда Чэн увидел, что в выданном в Сучжоу пропуске мое имя написали так, чтобы выставить меня на посмешище, он на сотне карточек красивыми китайскими иероглифами написал: «Ученый финн Ма-ну-эрхей-ма». Первый слог можно было написать тремя разными иероглифами. Означающий лошадь, как уже упоминалось, он использовался на документе, выданном мне Кашгаре, однако завитушка, добавленная в бумаге, присланной из Пекина, меняла значение слова на почитаемый в Китае нефрит. Но третье значение слова «ма» было бранным, не употреблявшимся в приличном обществе, и именно его внесли в выданный Сучжоу пропуск.

Рождество я провел в Чжанъе. В качестве рождественского подарка получил от консула в Кульдже пачку газет за август.

В ходе экспедиций по окрестным горам я посетил два первобытных племени, сараджоегуров и шераджоегуров, о существовании которых было известно, но которые никогда не посещал ни один ученый. Результаты были очень интересными и ценными.

Из Чжанъе я по большой караванной дороге, идущей через заснеженные горы Нань-Шань справа и пустыню Гоби слева, направился в Лянчоу. Великая Китайская стена часто проходила рядом с дорогой.

В Лянчжоу стоял большой гарнизон, и в мою честь устроили военные учения со старомодной муштровкой и стрельбой по мишеням.

Дорога из Лянчжоу в столицу провинции Ланьчжоу, резиденцию вице-короля Ганьсу и Синьцзяна, приближала нас к горам и возделываемым долинам. Она была извилистой и такой узкой, что только кое-где могли разъехаться две телеги. Казалось невероятным, что эта жалкая дорога на протяжении веков была единственной артерией, ведущей в западные части империи.

29 января 1908 года мы увидели Хуанхэ, Желтую реку, на берегах которой стоит Лянчжоу. Суета и движение на берегу большой широкой реки указывали на то, что мы приближаемся к важному городу. Понтонный мост ремонтировали, и в обе стороны сновали паромы, перевозившие массы людей в синем и черном.

Было очень приятно пройти через массивные городские ворота, услышать цоканье лошадиных подков по огромным булыжникам хорошо мощенной улицы и опять пробраться по кишащему людьми и транспортными средствами базару. Однако лучшее жилье, которое нам удалось найти, – четыре жалкие комнаты в караван-сарае у западных ворот, хотя у наших лошадей была хорошая конюшня, где они могли восстановиться после тягот марша.

Я плохо себя почувствовал и слег в постель, пролежав день или два. Когда снова смог передвигаться, то едва узнал город, поскольку наступил китайский Новый год. Магазины были закрыты, а колонны и двери украшали длинные узкие белые ленты с китайскими иероглифами, транспаранты и бумажные фонарики. Женщин не было видно, а группы мужчин двигались не спеша, улицы заполонили нарядные кареты, часто запряженные маленькими пухлыми мулами, чья металлическая сбруя блестела на солнце, а уздечки украшали бумажные цветы и яркие шелковые ленты. Сквозь маленькие окна карет виднелись одетые в шелка фигуры. Слуга, облаченный в лучшую ливрею, сидел на скамье и держал большой бархатный портфель с визитными карточками хозяина. Все, что не было новеньким, было надраено и отполировано.

В этой толпе людей, одетых в шуршащие шелка, было не узнать вчерашнего грязного китайца, если только не считать однообразия. От мандарина до уличного торговца все выглядели очень похожими: в одинаковой одежде, в похожих каретах и с теми же традиционными церемониями. Классовое различие в Китае, несомненно, куда менее разительно, чем в Европе, и, если не считать случайного появления синего, красного или зеленого мандаринского паланкина, перед которым шла толпа слуг с красными зонтиками, легко было поверить, что толпа состоит из мандаринов.

Празднование Нового года продолжалось две недели под аккомпанемент оглушительной китайской «музыки». Шли бесконечные процессии музыкантов-любителей, бьющих в барабаны и металлические тарелки, и одна группа взяла за привычку каждое утро собираться возле моей квартиры, где устраивала многочасовой концерт, участники вкладывали в любимое искусство всю душу. Не успевали они удалиться, как на всех улицах начинали с оглушительным грохотом рваться петарды. Минимум неделю празднования больной, с высокой температурой, раскалывающейся головой и ломотой в спине и конечностях, я был на грани нервного срыва.

Торжества завершились настоящей иллюминацией и военным парадом. Все дома и улицы были щедро украшены бумажными фонариками, и все население, включая женщин, вышло на улицу. В свете освещавших экипажи фонарей можно было разглядеть красивых женщин, сидевших в каретах, скрестив ноги, те же, кому судьба не улыбнулась, ковыляли на своих уродливых крошечных ножках.