Время других. Книга про поэтов

Когда Бахыт уехал, улетел за моря-океаны, я надолго потерял его из виду. Вновь он возник на рубеже девяностых, в перестроечной кутерьме. И это был совсем другой Бахыт – открытый, незлобивый, обаятельный, примиренный с жизнью и смертью, щедрый на разговоры и похвалы, любимец женщин, застолий и поэтических фестивалей. От прежнего Кенжеева остались разве что фирменный прищур и одиночество, все так же сквозившее в охотно читаемых всюду стихах.

Не знал, как относиться к новому Бахыту, мне долго мерещился зазор между замыслом и воплощением, но нет. Химическая реакция замещения прошла успешно, осадок бесследно растворился в изрядной дозе стихов и алкоголя.

В одном из интервью, которые он раздавал с большой охотой, я прочитал: «…во-первых, наша четверка. Кроме меня это Гандлевский, Сопровский, Цветков. Это совсем недавно умерший замечательный переводчик Женя Витковский. Это Женя Бунимович, которого я до сих пор нежно люблю…»

Ну конечно же. Это наша прекрасная молодость, это студия, это Бахыт Кенжеев, которого я до сих пор нежно люблю.

* * *

В отличие от упомянутых и не упомянутых здесь соратников по поэтическому поколению, я долго не мог разрезать пуповину, все реже, но заглядывал к Волгину, в университетскую студию, где были уже новые, другие люди.

Видимо, и для меня отчетливым рубежом стала та встреча-поединок в ЦДРИ. Отсюда начиналась будущая студия Ковальджи, а затем и клуб «Поэзия».

Но это уже другая история.

2010, 2019, 2024

«Да, да, спивались трудовые коллективы…»

Да, да, спивались трудовые коллективы,и в директивы привносились коррективы,и ограниченные наши контингенты,внимая просьбам, занимали континенты,и верным нюхом чуять мыслящих инакоумела каждая служебная собака,и как ни стыдно, сын мой, как ни странно —мы были молоды, и жизнь была желанна…1990

Тюрьма и воля

После выпуска моего класса не покидало ощущение пустоты. Учительский опыт подсказывал: это надолго. А может, эта дыра в груди, потому что не пишу? Очень давно.

Не пишется. Не приходят стихи. Казалось: и не придут.

На луну ночами не выл, огненной водой дыру эту не заливал, но чем другим залить, замазать, задраить…

Политикой, что ли, заткнуть, как настойчиво предлагали внезапно повылезавшие отовсюду демократы? Направить нерастраченную энергию на общественно-полезную деятельность? Тем более настойчиво звали пойти в депутаты.

Жена пожала плечами: попробуй. Она еще не понимала, что нас ждет.

Заехал в газету. Редакция не на шутку возбудилась. Журналисты вообще склонны ко всяческим авантюрам.

Сошлись на том, что победить едва ли реально, зато можно изучить изнутри все колесики и винтики нашей свежеизготовленной избирательной машины. И рассказать об этом охочим до такого читателям.

Прямо из редакции позвонил:

– Сдаюсь. Иду на вы(боры), – натужный каламбур только подчеркнул мою неуверенность. – Но есть несколько вопросов.

На сей раз мы встретились в тесном деловом закутке, где меня заверили, что все будет – штаб, агитация, плакаты, встречи. От меня требуется только согласие.

Сходу выбрали округ, где я буду баллотироваться (ну и словцо!).

Округ был растянут вдоль ветки метро, по которой мои ученики направлялись каждое утро в школу, а их родители – на работу.

– Кандидат не работал в этом округе с электоратом. У него там нет ни узнаваемости никакой, ни рейтинга, – брезгливо вставил юный штабной нахал.

– Я двадцать лет там учительствую, меня там каждая собака знает, – обиженно пискнул я в ответ. И зачем-то уточнил, не без труда осваивая новый язык: – Можно сказать, с электоратом работаю.

Перешли к моим вопросам, коих было два.

– Во-первых, вас не смущает мое отчество? – спросил я в лоб. И зачем-то опять уточнил: – Абрамович.

Штабного социолога в фиолетовой дымке волос вопрос не смутил.

– Мы эту проблему изучали. По причине отчества примерно десять процентов не проголосует за кандидата никогда, ни при каких условиях, что бы он им ни говорил, ни обещал (тут я некстати радостно закивал).

Социолог строго на меня посмотрела и добавила:

– По той же причине отчества кандидата (само отчество она и на этот раз не назвала, как будто избегала материться) примерно семь процентов проголосует за него все равно – что бы он им ни говорил, какую бы чепуху ни нес.

«Почему я должен нести чепуху?» – хотел я спросить, но она веско закончила:

– Итого – минус три процента. Для начала, мы считаем, неплохо.

Видимо, не представляя, как я отреагирую на такую социологию, Явлинский напомнил про второй вопрос.

– Собственно, это и не вопрос даже. Просто в самый разгар кампании я уеду в Париж. – Тут все находившиеся в комнате впервые с интересом на меня посмотрели. – Меня пригласили на фестиваль поэтов. – Интерес спал.