Всеобщая история искусств

Иванов работал упорно и медленно, тщательно подыскивал типы натурщиков для изображения народа и апостолов. Нередко брал только некоторые черты, выражение глаз или общие контуры поворота головы. Так, для головы Иоанна Крестителя им написан профильный этюд с пожилой итальянки, которая поразила его вдумчиво-вдохновенным выражением глаз.

Иванов писал и одновременно учился. В его этюдах рядом с головой Христа видна в том же повороте голова Аполлона, написанная с античного изображения, и рядом с головой смеющегося раба – голова античного фавна; возле головы старика – голова Лаокоона и т. д. Особенно долго Иванов работал над типом Христа: этюды к нему составляли целую галерею.

Тут много голов античных скульптур, женских голов и голов философов… Затем все это соединилось в одном лице, вобравшем характерные черты этюдов, но не похожем ни на один из них.

Время шло, а работа подвигалась чрезвычайно медленно. Общество поощрения художников несколько раз собиралось лишить его пенсии. Восторженные отзывы, приходившие в Россию о его колоссальном произведении, возбуждали интерес и разговоры. Доступ в его мастерскую был свободен.

Несмотря на долгие годы работы, Иванов так и не окончил этой картины. Изредка художник отрывался от работы для создания акварельных эскизов из Ветхого и Нового Заветов. Когда в Рим прибыл его брат, архитектор Сергей Андреевич, он поселил его у себя, Сергей вместе с Гоголем, всегда восхищавшимся Ивановым, помогали своими советами художнику.

В самом конце 1840-х годов с Ивановым произошел переворот. Он был влюблен в молодую аристократку и надеялся, закончив картину, жениться на ней. Однако девушка вышла замуж, а художник впал в самое мрачное душевное состояние, граничившее с психическим расстройством. Он стал подозрителен; ему казалось, что его хотят отравить, что лакеи подкуплены, что можно питаться только хлебом и яйцами. Он перестал пускать кого бы то ни было в мастерскую, прекратил почти все знакомства, не выходил из студии. Только по понедельникам в виде отдыха он бродил по Ватикану, всматриваясь в Рафаэля, изучая портреты и бюсты античных мастеров.

Время шло, а с ним менялись и взгляды самого художника. Иванова заинтересовал Штраус, выступивший как критик Евангелия, и он добился свидания с ним. Для разъяснения многих вопросов Иванов решился поехать в Лондон к Герцену, которого очень чтил и уважал. Ему он высказал все свои сомнения.

«Писать без веры религиозные картины безнравственно, – говорил Иванов, – это грешно; я не надивлюсь на французов и итальянцев: разбирая по камням католическую церковь, они наперехват пишут картины для ее стен. Этого я не могу… Мне предлагали главное заведование над живописными работами в новом Исаакиевском соборе, место, которое доставило бы славу и материальное обеспечение, я отказался: что же я буду в своих глазах, войдя без веры в храм, с сомнением в душе? Лучше остаться бедняком и не брать кисти в руки».

Утратив религиозное чувство, Иванов не мог окончить свой многолетний труд. Когда в 1857 году он вернулся в Рим, картина была ему уже в тягость. Он решил больше не касаться ее, а свернуть и отправить в Петербург. Весною 1858 года Иванов возвратился в Петербург после двадцати восьми лет, проведенных за границей. Он был уже седым и выглядел старше своего возраста. В июне картина была выставлена в Академии; было решено приобрести ее в казну. Иванову положили выдать десять тысяч единовременно и каждый год выплачивать еще по две тысячи. Переговоры о вознаграждении прервала неожиданная смерть художника: 3 июля 1858 года он скончался от холеры.

Несмотря на то что «Явление Христа» не было закончено, значение этого полотна для русского искусства огромно. В Иванове уже пробудилось сознательное творческое начало, не довольствовавшееся одной стереотипной формой.

«Владеть кистью, – говорил Иванов, – очень мало для того, чтобы быть живописцем». Он требовал, чтобы техника великих мастеров Возрождения была соединена с «идеями новой цивилизации», и приходил в ужас от образов, исполненных для Исаакиевского собора.

Особенно его возмущали работы профессора Неффа, написанные без малейшего признака религиозности, в веселых тонах великосветского портрета. Больше других ему нравились плафоны Бруни из-за их мистического характера. Даже «Распятие» Брюллова в лютеранской церкви не совсем удовлетворяло этого взыскательного художника.

После смерти Иванова осталась огромная коллекция из двухсот пятидесяти акварелей на сюжеты Ветхого и Нового Заветов.