Вся мировая философия за 90 минут (в одной книге)

Бердяев понимал всю сложность самой проблемы свободы, поскольку понятие это все трактуют по-разному, и пришел к следующему выводу: «Нельзя мыслить свободу статически, нужно мыслить динамически. Существует диалектика свободы, судьба свободы в мире». Более того, он понял, что свобода может переходить в свою противоположность.

Бердяев не рассматривает свободу с уголовно-процессуальной точки зрения, то есть как необходимую норму с последующими ответственностью и наказанием. Он не расценивает ее и как свободу выбора между добром и злом, поскольку для этого нужна норма для различия добра и зла. Философ приходит к такому заключению: «Свобода есть моя независимость и определяемость моей личности изнутри, и свобода есть моя творческая сила, не выбор между поставленным передо мной добром и злом, а мое созидание добра и зла». Бердяев считает, что само состояние выбора — еще не свобода, поскольку человек в этот момент может испытывать угнетенность и нерешительность. Свобода, по Бердяеву, наступает только тогда, когда выбор сделан, что дает право идти творческим путем.

Бердяев протестует против истины, которую противопоставляют свободе. Для него не существует навязанной истины, она может быть только духовным завоеванием: «Истина познается в свободе и через свободу. Навязанная мне истина, во имя которой требуют от меня отречения от свободы, совсем не есть истина, а есть чертов соблазн». Истина, по Бердяеву, должна освобождать, а значит, существуют две свободы: первая, через которую истина познается, вторая, которую истина приносит. Философ бунтует против всякой ортодоксии, будь то марксистская или православная, если она ограничивает или истребляет его свободу. Для него такая ортодоксия не имеет никакого отношения к истине. Он верит в существование одной истины — великой истины о свободе. Однако, размышляя о своей борьбе за свободу, он пишет: «…Эта борьба часто увеличивала мое одиночество и мой конфликт с окружающим миром. Пафос свободы создал во мне и внутренний конфликт, прежде всего свободы и жалости, который я считаю основным».

В чем же заключается суть этого конфликта? Собственно мы уже затрагивали этот вопрос в главе «Философия», но давайте вернемся к нему снова и поговорим немного подробнее. Итак, свобода, по Бердяеву, может быть безжалостной. Так у Достоевского Великий Инквизитор, возложив на людей бремя свободы, не жалеет их. «Свобода порождает страдание и трагизм жизни. Настоящая трагедия есть трагедия свободы, а не рока», — пишет Бердяев. Ему всегда были свойственны жалость, сострадательность: «Я. с трудом выношу страдание людей и животных и совсем не выношу жестокости… Проблема Ивана Карамазова о слезинке ребенка мне бесконечно близка». Более всего философа мучила проблема оправдания Бога перед непомерными страданиями мира. «Мне чужд лик Божества всемогущего, властного и карающего и близок лик Божества страдающего, любящего и распятого. Я могу принять Бога только через Сына. Нельзя принять Бога, если Бог сам не принимает на себя страданий мира и людей, если Он не есть Бог жертвенный».

Бердяеву было ненавистно всякое проявление жестокости. Он всем своим существом восставал против смертной казни, вплоть до того, что «склонен был делить людей на смертную казнь защищающих и смертную казнь отвергающих». К последним Бердяев относился враждебно и считал их своими врагами. Организованная месть государства была ему ненавистна. Более того, он не допускал никакого осуждения людей, особенно окончательного. Из Евангелия его душе были более созвучны слова: «Не судите, да не судимы будете», «Кто из вас безгрешен, тот пусть первый бросит в нее камень». Он не выносил окончания притч, где человека посылали в Геенну Огненную. «Я в сущности более чувствовал человеческое несчастье, чем человеческий грех. Мне противна религия, понимающая человеческую жизнь как судебный процесс», — пишет философ.

Бердяев как мог боролся со своей жалостливостью, боясь полностью раствориться в ней. В какой-то момент он даже увлекся идеями Ницше, исходя из желания победить в себе жалостливость. «Но моя слабость и мое несчастье были в том, что моя жалость была более пассивной, чем активной. Поэтому я исключительно страдал от жалости, пассивно страдал», — признается Бердяев. Он считает, что больше боролся с этим чувством, чем что-то делал для его реализации. Ему кажется, что деятельную жалость он переживал бы менее мучительно: «Врач, делающий операцию больному, менее страдает, чем тот, кто лишь исходит от жалости к больному, ни в чем ему не помогая».