Второй шанс для Кристины. Миру наплевать, выживешь ты или умрешь. Все зависит от тебя

Патрисия спросила у какой-то девочки рядом, из-за чего весь шум. Та ответила, что, похоже, у ворот стоит кто-то из родителей и зовет своего ребенка. Патрисия застыла и посмотрела на меня. Мы обе подумали об одном и том же. Она нащупала мою руку и крепко ее сжала. Может быть, наша связь матери и дочери давала нам особую энергию, которую могли чувствовать только мы. Может быть, все дело было в той любви, что мама дала мне, и благодаря которой в глубине души я чувствовала, что она любит меня, несмотря ни на что. Как бы то ни было, я знала: за воротами стоит моя мама. Я стала пробиваться сквозь толпу и орать другим детям, чтобы они расступились. Чем ближе к калитке, тем отчетливее был ее голос: никогда в жизни я не слышала, чтобы мама так кричала. Это был крик отчаяния, полный страха, гнева и беспомощности. Я слышала, что она кричала мне:

– Криштиана, где ты? Я хочу увидеть мою дочь! Я имею право видеть мою дочь! Криштиана!

– Ее здесь нет! – ответил ей рассерженный женский голос.

– Я знаю, что она здесь! Вы не можете ее у меня отнять! – ответила мама и снова стала истерически выкрикивать мое имя.

Мне было ужасно больно – и в то же время я почувствовала облегчение: мама пришла за мной! Она не бросила меня, она меня любит, и она здесь! Распихивая всех локтями, я бежала вперед, к калитке, и вот наконец увидела ее. Она была в ужасном состоянии, плакала и кричала. Я никогда не видела ее такой. Я тоже закричала, но в этот момент кто-то меня схватил. Я снова услышала, как мать выкрикивает мое имя. Чья-то рука крепко сжала мою – это была одна из работниц приюта. Я чувствовала одновременно горе, гнев и страшную ярость. Я пнула женщину изо всех сил и ударила ее свободной рукой по лицу, и когда она ослабила хватку, бросилась к воротам. Я протянула руки к маме и почувствовала ее прикосновение.

– Мама!

– Криштиана!

– Мама! – я рыдала и всхлипывала, мама плакала. Я почувствовала, как работница приюта снова вцепилась в меня. Мама схватила меня за правую руку еще крепче, а левой я держалась за прутья калитки. Я ни за что не хотела отпускать мамину руку. Она крикнула женщине, чтобы та меня отпустила, а я все звала и звала ее. Потом тоже крикнула на работницу и забрыкалась, пытаясь высвободиться из ее хватки. Тут подбежала другая женщина, схватила меня за левую руку и велела отпустить калитку. «Нет!» – заорала я, снова и снова, а мама все кричала, чтобы они оставили меня в покое.

Одна из женщин принялась разгибать мои пальцы, один за другим, чтобы я выпустила калитку. Я все кричала. Пальцам было больно, но я не ослабляла хватку. Ей приходилось разжимать их обеими руками, и она кричала, чтобы я прекратила валять дурака. Я заорала, что ненавижу ее. Она крикнула другим детям, чтобы помогли ей. Я сумела высвободить левую руку из хватки другой женщины и обеими руками крепко вцепилась в маму. Теперь меня тянули и другие дети, и в конце концов работницам удалось оторвать меня от мамы. Они подхватили меня, мама что-то мне закричала, я крикнула в ответ. Я била и пинала всех и все, что могла достать. Пока меня несли через море детей, я слышала, как мамин крик становится все тише, пока наконец вовсе перестала слышать ее голос. Последнее, что помню: хозяйка приюта велела детям отойти от ворот. В тот момент я ненавидела ее. Я ненавидела всех работников приюта и детей. Я была не просто разгневана, меня переполняла ненависть.

Мне хотелось сделать больно каждому, потому что все причиняли мне боль, а я не понимала почему.

Я кричала и кричала – и это последнее, что я помню.

Очнулась я в своей постели, в позе эмбриона. Патрисия сидела рядом, и я видела, что она плачет. Она спросила, как я себя чувствую. Я не ответила, только покачала головой. У меня болело горло, болела голова, глаза и все тело. Пальцы ныли, и я была совершенно без сил. Но больше всего болело сердце. Я стала думать о том, что произошло, как мама стояла там, крича и плача, пытаясь удержать меня. Я снова зарыдала, и Патрисия погладила меня по голове. На ужин я не спустилась, а она все время просидела рядом со мной. Я плакала и спала, просыпалась, снова плакала, засыпала и просыпалась. Так, кажется, прошел оставшийся вечер. Патрисия не отходила от меня. Когда пришла пора другим детям из нашей комнаты ложиться спать, они тихо вошли в комнату. Я слышала, как они перешептываются, а сама притворилась спящей. Выключили свет, и стало темно. Шепот постепенно стих, и дети заснули. Я не спала и плакала, но старалась делать это тихо. Патрисия все равно меня услышала и спросила, можно ли лечь со мной. Я разрешила, и она прилегла рядом и обняла меня.