Зачем мы плаваем

Через пять километров у меня начинает кружиться голова. Вспоминается предупреждение, распространяемое в горячих бассейнах: «Осторожно! Слишком длительное нахождение в горячей воде может вызвать чувство тревоги». Когда остается восемь кругов, я приподнимаю голову и начинаю плыть брассом, сверяя свою дистанцию с Аланом, считающим мои круги. Последние круги я проплываю баттерфляем, на спине, брассом и вольным стилем, просто чтобы показать, что по-прежнему свежа. Через час и пятьдесят минут после старта дистанция пройдена. Я пишу сообщение Гудлаугуру, что завершила заплыв в его честь. Мне очень приятно, что я могу ему это написать. Он звонит с работы, чтобы добродушно призвать меня к осторожности и убедить немного отдохнуть. В конце концов, это был длинный заплыв. То, что это говорит мне он, кажется мне сюрреалистичным. Затем я возвращаюсь сквозь снега в отель и ложусь вздремнуть.

Посещение исландского побережья, созерцание моря с вышки бассейна – это плавание как литургия. Обряд плавания позволяет нам пережить многое благодаря совместному в нашем сообществе переосмыслению вопросов-ответов как в истории, так и на практике. Я верю в действенность передачи нами этой традиции.

Во многих отношениях плавание и семья с самого начала были для меня неразрывны. Это история моего происхождения. Летом 1968 года мои родители познакомились в плавательном бассейне в Гонконге. На недолгий знойный период они стали воплощением клише: он – бронзовотелый спасатель, она – красотка в бикини с длинными черными волосами и серьезным взглядом больших глаз. Когда я просматриваю фотографии того времени, их красота кажется мне почти невыносимой: длинноногие тела, устремленные друг на друга обожающие взгляды.

Конечно, такое обожание редко длится долго. То, что они оставались женатыми столько лет (до тех пор, пока мы со старшим братом благополучно не поступили в колледж), осложнялось периодами раздельного проживания, яростными ссорами, враждебным молчанием. Казалось, единственное, что у них было общего, – это моложавость, дети и плавание.

Люди, знакомые с братом и со мной, смеются, когда мы рассказываем им, что наши родители познакомились в бассейне. Мы начали плавать в шесть и пять лет в досуговом центре под открытым небом возле нашего дома на Лонг-Айленде. Предвестником, что наша жизнь будет связана с водой, – суммарная дистанция еще не подсчитана – стало лето, когда по утрам мы с Энди посещали там уроки, пока мама наматывала круги на соседней дорожке. Ее любимым стилем был брасс. Барахтаясь рядом, мы видели, как ее голова через равные промежутки времени показывается над водой для вдоха, а ноги мощно отталкиваются по-лягушачьи под гладкой поверхностью воды.

После обеда к нам иногда присоединялся отец, и мы отправлялись на Джонс-Бич. Мы ехали почти тринадцать километров вдоль дамбы, проскакивая маленькие островки в заливе, отделяющем Лонг-Айленд, напоминающий огромную рыбу, от узкой барьерной косы-пляжа. По другую сторону косы лежала бескрайняя сине-зеленая ширь Атлантического океана. Мы опускали окна, чтобы морской ветер продувал насквозь наш «вольво»-универсал 1978 года цвета яичной скорлупы. Во время отлива приходилось зажимать носы из-за вони обнажившихся илистых отмелей.

Большинство вылазок на пляж мои родители начинали с совместной пробежки по кромке воды. В конце пробежки они прыгали в океан, и отец завершал разминку одиночным заплывом за мол. Это была его зона комфорта: каждый гребок относил его дальше от нас, возвращая в те времена, когда он занимался фридайвингом и подводной охотой со своими отцом и братом у субтропических пляжей острова Гонконг. Мать возвращалась и садилась на полотенце, а мы то и дело вглядывались вдаль, заслоняя глаза от солнца, высматривая отцовскую фигуру в волнах. Заплывать туда было взрослым делом. Каждый год я с надеждой подбиралась все ближе к этому.

Мои родители казались такими счастливыми в воде! В реальной жизни, на суше, они часто ссорились. Она была жестким ответственным родителем, который ведет дом и оплачивает счета. Он предпочитал быть родителем веселым, художником, творившим в своей студии на первом этаже и бодрствующим до четырех утра. Они никогда не говорили ни о чем важном: почему он чувствует себя одиноко в Америке или что она упустила в жизни, воспитывая детей. Чудо, что они сходились хотя бы во взглядах на плавание, но в особые мгновения, когда они были на пляже или в бассейне вместе с нами, я верила, что они все еще любят друг друга. В воде однозначные роли, жестко определенные дома, исчезали. Притяжение плавания, само по себе мощное, усиливалось ассоциацией с той непрочной нитью, что продолжала удерживать моих родителей вместе.