Зачем мы плаваем

Гудлаугура узнают повсюду в Исландии. «Да уж, мне сложно смешаться с толпой», – криво усмехается он. Гудлаугур – осанистый, внушительный человек ростом метр девяносто с кудрявыми седыми волосами до плеч и широкой белой бородой, окаймленной темным. Если погуглить «Хемингуэй» или «рыбак», ожидаешь увидеть похожее изображение. Мы обнаруживаем в море судно с командой французских кинематографистов, снимающих фильм о нем. Гудлаугур не общается с ними, но знает об их присутствии. Ему звонят на мобильный японские журналисты. Когда он навещает своих детей и внуков в Рейкьявике, люди часто подходят к нему в общественных местах, чтобы пожать руку и спросить, как дела.

Во время одной вечерней поездки мы видим огни двух возвращающихся в гавань судов для ловли трески. Я настаиваю, чтобы мы заехали в рыбный ресторан и я угостила его ужином. Когда мы выходим, к нам приближается улыбающаяся женщина с элегантной стрижкой и в стильных черных ботинках, и я думаю, что это очередная обожательница. «Моя сестра», – стеснительно говорит Гудлаугур, знакомя нас.

Я узнаю́, что он живет на той же улице, где вырос; на той же улице выросла его жена Мария. Они живут в ее родном доме. Однажды утром пара приглашает меня на бранч, и Мария показывает мне овощные грядки в их аккуратном саду за домом. Позади сада Гудлаугур строит разные штуки вроде высокой дровяной печи, собранной им из частей рыболовецкого траулера. Он занят работой, семьей, друзьями, путешествиями. На следующий год после несчастного случая Гудлаугур ездил плавать на озеро Джордж на севере штата Нью-Йорк, которое мы с мужем переплыли наутро после свадьбы. Почему-то, узнав об этом, мы испытываем нечто вроде родственной близости.

На одной из стен в доме на почетном месте висит вставленный в рамку рисунок, который сделал его внук Даниэль, когда ходил в детский сад. Картинка из ярко окрашенного песка изображает синий океан, на фоне которого краснеет рыбацкая лодка, а рядом с ней видна темная фигурка плывущего человека. Когда Гудлаугур и Мария показывают мне картинку, я с удивлением чувствую, что на глазах у меня выступают слезы.

Что Гудлаугур может нам рассказать?

Вот вопрос, которым я задаюсь в этой главе. Хотя, возможно, еще важнее другой – скажет ли нам Гудлаугур то, что мы хотим знать? Я начала понимать: то, что рассказывали о Гудлаугуре другие пловцы, раскрывало тайны человеческой природы не меньше, чем может сказать мне он сам. И я пришла к пониманию, что должна была побывать на Хэймаэе, чтобы лично услышать обе версии этой истории.

Алан Аллисон знакомит меня с Сигрун Халлдорсдоттир, молодой учительницей, которая переехала из Вестманнаэйяра в Рейкьявик и теперь работает тренером по плаванию. Три года назад она начала привозить своих подопечных на заплыв Гудлаугссунд. Сама Сигрун участвует в этом мероприятии с двенадцати лет. Сейчас ей тридцать. «Даже уйдя из команды по плаванию, я продолжаю участвовать каждый год сама, чтобы поддержать инициативу, – говорит мне Сигрун, когда я звоню ей. – То, что он сделал, очень важно». Она рассказывает ученикам в своей команде о достижении Гудлаугура. Когда дети совершают заплыв, Алан отправляет им по почте подписанные сертификаты из Вестманнаэйяра. Это известие освещает ту часть этой саги, что адресована обычному человеку: история Гудлаугура говорит нам, что мы плаваем не только чтобы выжить, но и для того, чтобы помнить.

После несчастного случая, на больничной кровати, Гудлаугур рассказал о пережитом телерепортеру. На той съемке он молод и похож на херувима, только со светлыми тонкими усиками и в белой больничной пижаме. Опустив глаза, моряк рассказывает о чайках, круживших над его головой, когда он плыл. Гудлаугур говорил с ними и просил их позвать на помощь, если смогут. Чайки держались над ним всю ночь.

Врач-исландец, проводивший медицинское исследование, стал его близким другом. Несколько лет назад они встретились за кофе. Врач сказал Гудлаугуру, что только что побывал на медицинской конференции по гипотермии. Многие врачи задавали один и тот же вопрос о его самом знаменитом пациенте: «У него все в порядке с головой?» Пройдя через такое испытание, человек может немного свихнуться. Гудлаугур сказал врачу, что с ним все хорошо, и пошутил, что не мог бы стать еще безумнее, чем уже был.

Гудлаугур объясняет мне, что, пока он восстанавливался, отец сидел возле его кровати в больнице, не отлучаясь целый месяц. Гудлаугур испытывал потребность говорить. Он снова и снова пересказывал трагические события, а отец слушал. «Думаю, поэтому я сейчас в норме, – замечает он. – Мой отец очень хорошо умел слушать». Поразительно красивым почерком его отца заполнены страницы учетного журнала Гудлаугссунда, в котором тщательно описаны события той ночи, а также хроники заплывов с перечислением участников, год за годом, для потомков.