Замогильные записки Пикквикского клуба

— Зачмъ? — спросилъ вдругъ м-ръ Пикквикъ совершенно озадаченный непредвидннымъ окончаніемъ этой трагической исторіи.

— Какъ зачмъ? — отвчалъ Самуэль. — Онъ доказалъ этимъ справедливость своего правила, что масляныя лепешки — здоровая пища, и притомъ, дйствуя всегда по правилу, онъ ни для кого не хотлъ измнить своего образа жизни.

Анекдотами и разсказами въ этомъ род м-ръ Уэллеръ забавлялъ своего господина до поздняго часа ночи. Испросивъ позволеніе м-ра Пикквика, Самуэль нанялъ, для собственнаго помщенія, особый уголъ въ одной изъ комнатъ пятаго этажа, y лысаго сапожника, который за еженедльную плату согласился раздлить съ нимъ свое убогое жилище. Сюда м-ръ Уэллерь перенесъ свой матрацъ и койку, взятую напрокатъ y м-ра Рокера. Въ первую же ночь онъ водворился здсь, какъ y себя дома, и смотря на его спокойную физіономію, можно было подумать, что онъ родился и выросъ въ этихъ четырехъ стнахъ.

— Вы этакъ всегда покуриваете трубку, когда лежите въ постели, старый птухъ? — спросилъ м-ръ Уэллеръ своего хозяина, когда оба они отправились на сонъ грядущій.

— Всегда, молодой селезень, — отвчалъ сапожникъ.

— Не можете-ли вы разъяснить мн, почтенный, зачмъ вы устроили свою постель подъ этимъ досчатымъ столомъ? — спросилъ м-ръ Уэллеръ.

— A затмъ, что я привыкъ спать между четырьмя столбами, прежде чмъ переселился на эту квартиру, — отвчалъ сапожникъ. — Здсь я нахожу, что четыре ноги стола могутъ съ нкоторымъ удобствомъ замнять кроватные столбы.

— Вы, я вижу, человкъ съ характеромъ, почтеннйшій, — замтилъ м-ръ Уэллеръ.

— Спасибо за ласку, любезнйшій, — отвчалъ сапожникъ.

Въ продолженіе этого разговора м-ръ Уэллеръ распростертъ былъ на матрац въ одномъ углу комнаты, тогда какъ хозяинъ его лежалъ на противоположномъ конц. Комната освщалась ночникомъ и сапожниковой трубкой, которая, подъ столомъ, имла видъ пылающаго угля. Разговоръ этотъ, при всей краткости, сильно предрасположилъ м-ра Уэллера въ пользу его хозяина: онъ приподнялъ голову, облокотился на руку и принялся тщательно осматривать физіономію лысаго джентльмена, на котораго до этой поры ему удалось взглянуть только мимоходомъ.

Это быль мужчина съ желтымъ, гемороидальнымъ цвтомъ лица, какой обыкновенно бываетъ y мастеровъ сапожнаго ремесла, и борода его, какъ y всхъ сапожниковъ, имла подобіе щетины. Лицо его представляло весьма странную, крючкообразную фигуру, украшенную двумя глазами, которые, вроятно, осмысливались встарину выраженіемъ радости и веселья, потому что даже теперь въ нихъ отражался какой-то добродушный блескъ. Ему было лтъ подъ шестьдесятъ, и Богу одному извстно, на сколько годовъ онъ состарлся въ тюрьм. Ростомъ былъ онъ очень малъ, сколько, по крайней мр позволяла судить объ этомъ его скорченная поза подъ столомъ. Во рту торчалъ y него коротенькій красный чубукъ: онъ курилъ и самодовольно посматривалъ на ночникъ. Можно было подумать, что онъ находился въ состояніи самаго завиднаго покоя.

— Давно вы здсь, старый ястребъ? — спросилъ Самуэль, прерывая молчаніе, продолжавшееся нсколько минутъ.

— Двнадцать лтъ, — отвчалъ сапожникъ, закусывая конецъ чубука.- A за что, вы думаете, посадили меня?

— За долги, врно?

— Нтъ, любезнйшій, я въ жизнь никому не былъ долженъ ни одного фартинга.

— За что же?

— Угадайте сами.

— Ну, можетъ быть, вы вздумали строиться и разорились на спекуляціяхъ?

— Нтъ, не отгадали.

— Такъ неужели за какой-нибудь уголовный проступокъ? Этого быть не можетъ: вы смотрите такимъ добрякомъ.

— Вотъ въ томъ-то и дло, молодой человкъ, что вамъ не разгадать этой загадки до сдыхъ волосъ, — сказалъ сапожникъ, вытряхивая пепелъ изъ трубки и вновь набивая ее табакомъ. — Меня запрятали сюда за то, что одному человку пришло въ голову сдлать меня наслдникомъ частицы благопріобртеннаго имъ имущества. Наслдственныя деньги сгубили меня, молодой человкъ.

— Мудрено что-то, старина, и ужъ чуть-ли вы не отливаете пули на мой счетъ, — возразилъ Самуэль. — Я бы очень желалъ, чтобъ какой-нибудь богачъ устроилъ этимъ способомъ мою погибель.

— Вы не врите мн, общипанный селезень, — сказалъ сапожникъ, спокойно покуривая трубку, — на вашемъ мст и я бы не поврилъ; но въ томъ-то и штука, что я говорю чистйшую правду.

— Какъ же это случилось? — спросилъ Самуэль, готовый наполовину поврить дйствительности этого непостижимаго факта.

— Да вотъ какъ, — отвчалъ словоохотливый собесдникъ: — жилъ былъ старый джентльменъ, на котораго я работалъ нсколько лтъ и съ которымъ породнился черезъ женитьбу на одной изъ его бдныхъ родственницъ, — она умерла теперь, къ моему благополучію. Этотъ мой родственникъ захворалъ да и отправился.

— Куда? — спросилъ Самуэль, начинавшій уже чувствовать непреодолимую дремоту посл многосложныхъ событій этого дня.

— На тотъ свтъ отправился; но куда именно, не могу доложить, — отвчалъ сапожникъ, выпуская дымъ изо рта и черезъ носъ.

— A! Такъ вотъ что! — сказалъ Самуэль. — Ну?

— Ну, вотъ онъ и оставилъ посл себя пять тысячъ фунтовъ, — продолжалъ сапожникъ.

— Это очень хорошо, — замтилъ Самуэль.

— Одна тысяча пришлась на мою долю, такъ-какъ я женатъ былъ на его родственниц.