Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

Но вышли всего семеро. А остальные, кто повторял эти слова, стали разносить по домам письма протеста. И многие побоялись эти письма не подписать. А если подписывали, их увольняли с работы… И еще многие пошли в церковь. Отмаливать свои и чужие грехи. А кто стал выпускать полулегальные журнальчики в защиту еврокоммунизма. До этого сей кто-то остерегался дать рекомендацию моему мужу Д. Е., дабы он из кандидатов перешел в члены ВКП(б). Слишком долго Д. Е. прожил за границей, мог заразиться еврокоммунизмом.

Ну а Муха?

Муха и в этот тренд не пожелала вписываться. Ей не в чем было каяться. И мужа не пришлось менять. И она работала там же, где работала раньше. Только раньше внештатно, а теперь ее оформили в штат. И друзья у нее все без исключения остались прежние. Даже моего первого мужа она не хотела отпускать, что вызывало недовольство Д. Е., который Муху очень полюбил.

Ни Муха, ни Сережа не стали диссидентами и даже подписантами. К Мухе с этим делом и не совались. Боялись ее языка, ибо Муха была не просто пассивной, чуждавшейся всякой политики дурехой, она была очень умным и по-своему твердым человеком. С самого начала отвергала все фальшивые нравственные постулаты, которые были у нас в ходу. И главный постулат – общественное выше личного.

И уж тем паче отвергала отвратительную интеллигентскую эквилибристику.

Но ни Муха, ни Сережа до поры до времени не унывали. Ведь в 1960–1970-х появлялось много настоящего. Настоящим был «Архипелаг ГУЛАГ», «Один день…», да и весь Солженицын. Настоящим был и Твардовский, и его «Новый мир». И некоторые спектакли Театра на Таганке. И весь Окуджава. И весь Высоцкий. И «Хроника текущих событий». И много прекрасных книг, вышедших за рубежом, начиная от «Прогулок с Пушкиным» Синявского.

А сколько настоящих людей появилось в России: и ныне здравствующая Людмила Алексеева, и Петр Григоренко, и Владимир Буковский, тоже ныне здравствующий, хотя и в Лондоне. И многие-многие другие ученые, писатели, художники, актеры, экономисты, инженеры.

И Муха с Сережей все это понимали. И все, что надо, слушали и читали, а если можно было достать билеты на «Таганку», то ходили…

Не выдержала Муха только тогда, когда «век-волкодав» начал вторгаться в ее семью… Семья рушилась… И Муха рухнула…

* * *

Уж не знаю, стала ли Муха понятнее после этого моего длинного постскриптума. Для меня, пожалуй, стала. Я поняла, что она была естественным человеком.

Добавлю напоследок, что Сережа был Мухе под стать. А может, Муха была под стать Сереже.

Умное сердце

Зима. На скамейку у первого подъезда дома № 4 по улице Дмитрия Ульянова на минуту присела миниатюрная моложавая женщина в немодном пуховичке и в старом беретике. Ее зовут Тамара Авен. На минуту, потому что Тамаре, несмотря на больную ногу, предписано ходить. Пуховик далеко не обязателен. У Тамары есть и красивые меховые шубки. Но они висят в шкафу. Тамаре удобнее гулять в пуховичке.

Итак, Тамара присела на минуту. И все, кто выходит из подъезда или проходит мимо, обязательно останавливаются и приветствуют Тамару, а она их. Как выясняется, Тамара в курсе дел и забот всех жильцов: одну женщину спрашивает, прошел ли кашель у внука? Другую – как успехи у племянника в «Гнесинке»? Третью – когда Лиза из 29-й квартиры поедет, чтобы отказаться от радиоточки? Деньги за нее берут, хоть и небольшие… Но деньги все равно есть деньги…

Ей-богу, Тамара знает буквально всех живущих в нашем огромном многоэтажном доме. И все они знают Тамару. Рады ее видеть. И перекинуться с ней несколькими словами. А скольким она помогла в их «минуту жизни трудную», теперь уже не узнает никто.

Нет Тамары. И дом-громада опустел. Потерял лицо. Стал каменными джунглями.

* * *

Говорят, с человеком надо съесть пуд соли, только тогда поймешь, что он собой представляет.

С Тамарой мне, увы, не довелось съесть этот самый пуд соли. Тем не менее уже очень давно, при первых встречах, я почувствовала ее необыкновенную доброту, ее отзывчивость и вместе с тем стойкость, которая так контрастировала с Тамариной внешней хрупкостью, изяществом и даже стеснительностью.

Что у нас было общего и что связало нас с Тамарой в последние годы жизни?

Пожалуй, только одно – жадный интерес к людям. У меня – любопытство, желание узнать и понять незнакомого человека. У Тамары – потребность утешить и помочь, если можно словом, а если необходимо, то и делом.

Ну и конечно, обоюдная симпатия, которая иногда почему-то возникает, а иногда, хоть убей, не появляется.

Итак, Тамарина доброта и отзывчивость поразили меня в самом начале нашего знакомства.

И тут я вынуждена сделать экскурс в прошлое.

Дело в том, что само понятие доброты в нашей с Тамарой молодости, то есть в первой половине XX века, воспринималось со знаком минус. Считалось, что за словами «доброта», «добрый» обязательно скрывается какой-нибудь подвох, хитрость, тайный смысл, желание обмануть.