Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

Берлинский кризис. Июнь 1948-го… Вызван тем, что Москва организовала блокаду Западного Берлина, оказавшегося окруженным нашей оккупационной зоной. В ответ Америка наслала в Западную Европу армаду военных самолетов, и самолеты буквально каждый час садились на военный аэродром Темпельхоф в Западном Берлине – привозили жителям Западного Берлина продовольствие и все прочее… А моему крошке Алику еще нет и трех лет… Худенький послевоенный детеныш…

К счастью, Сталин снял блокаду, и самолеты США убрались восвояси…

Карибский кризис в октябре 1962-го был, пожалуй, еще страшней… Мир, как никогда, висел на волоске. Кеннеди, тогдашний президент США, прямо пригрозил, что он нажмет на кнопку своего «ядерного чемоданчика», если Хрущев не уберет кораблей с ядерными боеголовками, которые плывут на «Остров свободы» – Кубу… Слава богу, Хрущев не стал упираться.

Если я не путаю, именно тогда открыли прямую линию между главами двух сверхдержав – США и СССР… Пронесло!

А вот как интерпретировала страшный для всего мира Карибский кризис еще более знаковая, чем Ася Берзер, фигура – Лидия Чуковская, дочь Корнея Ивановича Чуковского. Привожу эту «интерпретацию» в собственном пересказе Лидии Чуковской, обращенном к Анне Ахматовой.

На дачу к Чуковским в роковой день Карибского кризиса приехал из Москвы их хороший знакомый-иностранец. И, не застав Корнея Ивановича в его кабинете, обратился к Лидии Корнеевне.

Я по обыкновению работала. Вижу, он очень взбудоражен… Стоит передо мной, молчит и в недоумении смотрит на мой пюпитр. Спрашивает:

– Что вы делаете?

– Я… Я ничего не делаю. Я пишу.

– Сегодня – пишете? Что-нибудь срочное?

– Нет, не особенно… То есть – да, конечно. Я к сроку готовлю второе издание своей книги. Об искусстве редактирования художественной прозы.

– Как вы сказали?

– Называется «В лаборатории редактора». В сущности, это книга о русском языке.

– Вы сейчас это пишете? Сегодня?

– Да. А что?

– Сегодня решается, будет ли война. Если ваше правительство не уберет ракет с Кубы, война начнется. Вы это понимаете?

– Понимаю.

– Что же вы делаете?

– Я? Ничего. Я пишу. Война либо будет, либо нет. Меня все равно не спросят. Узна́ю, когда наш дом взлетит на воздух. А пока – пишу.

…Он взглянул на часы – вероятно, истекли часы ультиматума – и поспешил в посольство за новостями. Я же продолжила работать. Найдет начальство нужным, сообщит новости, не найдет – не сообщит. Куда мне спешить? Вот и попробуй объясни ему нашу жизнь, – окончила я (рассказывать сей эпизод Ахматовой. – Л. Ч.), – нашу безжизненность…

Лукавит Лидия Корнеевна. «Наша жизнь» и наше «начальство» здесь ни при чем. Разве в передовых странах Запада «начальство» спрашивает граждан, начинать ему войну или нет? И разве судьбоносные решения всегда зависят от воли этого «начальства»? От власти? И разве есть страна, где люди могут быть застрахованы от апокалипсиса, от ядерной войны?

Дело не в «начальстве», а в стремлении и… умении русской интеллигенции придумывать свою особую вселенную, свой, глубоко приватный, мирок, не имеющий ничего общего с реальным миром и с реальным временем.

1917–1920 годы. Первые послереволюционные годы. «Россия во мгле». «Россия в огне». «Россия дыбом». «Большевистская Россия». «Рухнувшая империя». Роковые, смертельно опасные, расстрельные, несчастные годы, а «на берегах Невы», почти в эпицентре событий, молоденькая Ирина Одоевцева с большим бантом на голове упивается стихами и дружбой со знаменитостями. Не видит ничего вокруг, кроме гротескно-трагической фигуры Гумилева.

Мне могут сказать: «Что ж тут плохого?»

И я отвечу. Не было бы на «берегах Невы» призрачной вселенной, придуманной интеллигентами, не было бы сотворенного их общими усилиями мира, не погиб бы Николай Гумилев. И может, удалось бы спасти от мучительной жизни и мучительной смерти Осипа Мандельштама. И заставить Аню Энгельгардт уехать из России с сыном Гумилева и Ахматовой – Левой.