Заповедная Россия. Прогулки по русскому лесу XIX века

В самой первой своей лекции перед рабочими Пороховых заводов Кайгородов заявил, что «довольно распространенное мнение, что наука и поэзия противоположны, несовместимы друг с другом», ложно. «Великие научные открытия в природе начинаются с первых шагов внимательных наблюдений за тем, что находится вокруг нас»[311]. Поэтическая подборка Кайгородова, включенная в его хрестоматию, дает понимание того, что разные формы и жанры языка (будь то метафора, аллегория или ботаническая справка) могут сосуществовать и дополнять друг друга; по аналогии с разнородной экосистемой, воспеваемой в «Лесной сказке», лингвистической монокультуре тут не место. Многие из этих стихов – результат «внимательных наблюдений». Они зачастую дают нам ощущение почти физического присутствия, погружая нас в сиюминутное восприятие окружающего мира лирическим героем. В них часто подразумеваются интимность и даже чувство взаимности («Из-под куста мне ландыш серебристый / Приветливо кивает головой»), а природа наделяется речью («Когда студеный ключ играет по оврагу / И, погружая мысль в какой-то смутный сон, / Лепечет мне таинственную сагу / Про мирный край, откуда мчится он…»). Какие-то стихотворения преимущественно изобразительны, а в других важна в первую очередь передача эмоции: сердце успокаивается, тревога уходит с лица, «И счастье я могу постигнуть на земле, / И в небесах я вижу бога…» [Лермонтов 1961: 421]. Есть стихотворения сентиментальные и поучительные, в том числе поэтический диалог Бенедиктова, в котором дерево добровольно предлагает себя в качестве топлива и плуга, материала для постройки дома и мачты корабля. Какие-то стихи Кайгородов открыто привязывает к фольклору, как в случае с песней «Зеленая сосна вырастала на погосте далеком, глухом…», которая предваряет стихотворение Бенедиктова – в нем используются репризы и строки народной песни для создания ритмического противопоставления смены сезонов постоянству сосны и ее беспросветной печали. В следующем стихотворении неизвестного автора звучит шепот сосны на погосте, молящейся об усопших, – пример анимизма, вероятно пришедшего непосредственно из народной песни. За призывом Никитина: «Взгляни кругом» – следует другой: «Пойми живой язык природы – / И скажешь ты: “Прекрасен мир!”» В этом воззвании отчасти передан смысл всей книги, которая не оставляет сомнений в том, что русские поэты (как неизвестные авторы народных песен, так и признанные классики XIX века) уж точно понимали и дорожили этим языком. В список тех, кто понимал «живой язык природы» достаточно хорошо, чтобы говорить на нем, безусловно, следует включить и самого Кайгородова.

Дерево

Божье создание,Земли, нашей матушки,Детище милое!Зыбью зеленою,Листом кудрявым, тыКроешь нас в непогодь,Греешь в морозный день,Кормишь в бескормицу…

* * *

К концу царской эпохи Д. Н. Кайгородов был любимым и широко признанным автором, чьи утренние прогулки и фенологические заметки вдохновили множество его соотечественников на подобные наблюдения и ведение записей. Он преподавал естествознание царской семье, часто выступал с лекциями на разных академических площадках Санкт-Петербурга, участвовал в дискуссиях по реформированию образовательной системы. М. Е. Ткаченко писал в кратком некрологе своего наставника, что Кайгородов не переставал пропагандировать свою экскурсионную педагогику и после переворота 1917 года:

Годы революции, несмотря на голод и холод, не остановили работы в этом направлении, и он продолжал руководить подготовкой педагогов и вел с ними экскурсии. Аудитория его постепенно расширялась: часто можно было встретить среди экскурсантов не только педагогов, но и учеников I и II ступени трудовой школы, красноармейцев и рабочих [Ткаченко 1925а: 10].

В этом посмертном портрете профессора, под конец жизни занявшегося обучением советских рабочих, а не членов какого-то кружка любителей природы императорского порохового завода, в равной мере прослеживаются пафос и замечательная последовательная логика. В выдающемся модернистском романе Андрея Белого о революции отцу, бюрократу Аблеухову, трудно понять своего ставшего революционером сына. «Почитывал Кайгородова…» – вспоминает и поражается отец [Белый 1981: 94]. И скрытый смысл этого замечания ясен: он же был таким славным мальчиком. Что же с ним случилось?