Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

С Евгением Ривилис историкам повезло — он в Америке. Мне самому хотелось бы без широкой огласки пройти ДНК-тест и снять все сомнения: действительно ли косточка генеалогического древа Евгения Ривилис проросла в Одессе 10 апреля 1808 года, когда девятнадцатилетняя итальянка Луиза Равелли родила сына. Но хватит об этом… А был ли наследник у Ивана Мазепы, которого он мог бы посвятить в тайну захоронения воинской казны? Детей, рождённых в браке, у него не было. О бастардах историкам ничего не известно. Если они и были, то умерли в младенчестве. Единственный наследник — Андрей Войнаровский, сын его родной сестры, закончил свою жизнь в сибирской ссылке. Зато у него были крестники. Об одном, который, возможно, был хранителем какой-то части казны, Гриша рассказал мне в Одессе недели через две после убийства генерала Дудаева, когда сделал попытку восстановить прежние отношения:

— Вот о чём я подумал, — поймав меня на кухне, загадочно заговорил он, — я понял, почему появился в твоём дому Салман, и почему он уговаривал тебя поехать послом во Францию?

— И что ты надумал? — спросил я в надежде быстро завершить разговор.

— У Мазепы крестник был, Григорий Орлик, сын будущего гетмана в эмиграции Филиппа Орлика, — завёл Гриша долгоиграющую пластинку. Я не остановил его, пусть выговориться, раз я не могу помешать ему сесть мне на уши. — Он стал французским поданным, дипломатом, дослужился до генерал-лейтенанта французской армии. Корпусом командовал. Король ценил его, графским титулом наградил. Так вот, в тысяча семьсот тридцать первом году, — красочно витийствовал Гриша, — король Луи-Филипп издал указ о создании французского Иностранного легиона. Григорий воспользовался этим указом, и предложил королю за свой счёт переселить запорожских казаков на Рейн. Подданные короля, солдаты Иностранного легиона, они продолжали бы жить товариществом, напоминающим прежнюю Сечь, и воевали бы за корону. Людовик согласился, но правительство не дало на это согласия. Но я спрашиваю, откуда на такой проект взялись у него деньги? После удачной женитьбы Григорий Орлик стал состоятельным человеком, на свои средства полк во французской армии содержал, но на такой грандиозный проект личных денег у него не было. Догадался теперь, к чему я клоню?

— Не очень.

— Филипп Орлик ничего не скрывал от сына. Сам он не мог воспользоваться казной. Турки, чтобы гарантировать лояльность казаков, использовали его как заложника. За пределы нынешней Румынии и Молдавии, ставшей для гетмана чертой оседлости, выехать он не мог.

— Заканчивай, ты меня уже утомил.

— Два слова ещё. Теперь я спрашиваю тебя и себя: а не в Париже ли надо искать ниточку к военной казне? Положил ли Григорий Орлик во французский банк деньги, полученные от отца, чтобы показать королю, что он способен оплатить переселение казаков во Францию? И вот ещё что… В наш просвещённый век это выглядит как фантастика. Но мы тысячи раз убеждались, как техническая или политическая фантастика, становилась реальностью. Так вот, слушай: разными путями, но с одной целью, чтобы объединить нас и отправить в Париж, дух гетмана Мазепы привёл к тебе меня, а затем и Салмана. Понимаешь? — Я промолчал. Гриша решительно рукой показал на запад. — В Париж ехать нам надо, в Париж. В каком-то французском банке лежит вклад на имя Григория Орлика, крестника Ивана Мазепы.

— В Париж? А может, в Стокгольм? — ехидно спросил я, раздосадованный настойчивым желанием мазеповца потащить меня за собой.

— Ты это о чём? — Гриша вытаращил глаза.

— Что тебе известно о Войнаровском?

— Думаешь, я ничего не знаю о племяннике гетмана? — Гриша расплылся от удовольствия. — Поймать меня захотел? Тогда слушай. Дядя души в нём не чаял. Выучил в лучших университетах Германии. Сделал доверенным лицом и помощником, есаулом Войска Запорожского. До самой своей кончины держал его возле себя. В Бендерах Андрей жил с ним в соседней комнате. Когда гетман ясновельможный умер, Карл Двенадцатый постановил, что золото и ценности, которые были при нём, это его личные сбережения, и их единоличным наследником является родной племянник Мазепы, Андрей Войнаровский. А тот, когда стал владельцем сокровищ, под шесть процентов годовых одолжил большую сумму шведскому королю, который искал новых займов на содержание армии.

— Я что-то слышал об этом! Какое наследство получил Войнаровский?

— Два бочонка дукатов, а каждый дукат — это золотая монета весом три с половиной грамма, и несколько дорожных мешков с драгоценностями. Вернул ли король долг, я не знаю. Но если эти сокровища признаны личными сбережениями Мазепы, то за давностью лет глупо это оспаривать.

— Но частично я всё же прав! В Париже делать нам нечего!